Я медленно выдохнул. Воздух вокруг снова стал пригодным для дыхания.
Через пять минут я упал в кресло своей матовой Ауди. Дворники мягко смахнули последние крупные капли с лобового стекла, когда я выехал с пандуса. Ливень оборвался так же резко, как и начался. Когда машина вынырнула на эстакаду, тяжелые, налитые свинцом тучи разорвались над заливом Пьюджет-Саунд, и Сиэтл затопило густым, почти кроваво-золотым светом июльского заката.
Шины бесшумно разрезали мокрый, парящий асфальт. Небоскребы сверкали умытыми окнами, ловя отражения пылающего неба. Впервые за долгие, изматывающие месяцы я не чувствовал за спиной ни давящего взгляда отца, ни удушливых теней прошлого. Цепь лязгнула и лопнула. Окончательно.
На красном сигнале светофора я достал телефон. Щурясь от бьющего в глаза заката, открыл чат с Кианой. Пальцы летали по клавиатуре, не задумываясь, не взвешивая слова — впервые за всю мою жизнь.
«Я закрыл все двери. И теперь хочу открыть только одну. Ставь чайник, моя катастрофа. Я еду домой».
Эпилог
Киана
Гул в главном зале галереи Портленда напоминал жужжание растревоженного улья, но до меня он долетал словно сквозь толщу воды. Той самой воды, которая едва не стала моей могилой два месяца назад.
Я стояла у мраморной колонны, вцепившись ногтями в вечернюю сумочку, и не отрывала взгляда от центра экспозиции. Моя «Поверхность». Три сотни часов в пыльной мастерской мистера Эша. Стертые в кровь пальцы, сорванный голос и ночные кошмары, которые я методично вминала в черную матовую глину.
Фигура девушки прорывалась сквозь каскад битого стекла — я собирала его по крупицам, склеивая слои так, чтобы они имитировали тяжелую, ледяную толщу реки. На ее запястьях ржавый металл цепей перетекал в крепкие, живые корни. Она не тонула. Она делала свой первый, жадный вдох.
Жюри — пятеро судей в строгих костюмах — уже минут десять стояли перед моей скульптурой. И молчали.
Я нервно прикусила нижнюю губу, чувствуя, как на языке появляется металлический привкус.
— Если ты прокусишь ее до крови, мне придется слизывать ее прямо здесь, на глазах у этого снобского жюри, — раздался над моим ухом низкий, бархатный шепот.
Горячая ладонь Тэтчера легла мне на поясницу, обжигая кожу даже сквозь тонкий шелк изумрудного платья. Я вздрогнула и подняла на него глаза. Безупречный смокинг, ни единой лишней складки, идеальная осанка. В этом зале, полном богемы, он выглядел как хищник, случайно зашедший на выставку травоядных.
— Они молчат, Тэтч, — выдохнула я, почти в панике. — Тот седой критик в очках… он смотрит на нее так, будто я выставила кусок грязи. Я провалилась. Я точно провалилась. Нужно было делать что-то более классическое…