— Ну и погодка сегодня, — раздался мужской голос справа.

Я даже не повернула головы. Парень лет двадцати пяти, в безупречном светлом тренче, стоял слишком близко. От него пахло дорогим парфюмом и самоуверенностью — той самой, которую обычно выбивают вместе с зубами. Он смотрел на мои голые щиколотки и стоптанные конверсы.

— Замерзла? — он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство с грацией бульдозера. — Тут за углом отличная кофейня. Угощу рафом. Заодно согреешься.

Я медленно затянулась, чувствуя, как пепел собирается на кончике сигареты.

— Я радиоактивна, — ровным, мертвым тоном произнесла я, глядя на свое отражение в луже у его начищенных туфель.

Он непонимающе моргнул.

— Что, прости?

— Говорю, отойди подальше. У тебя волосы выпадут. И зубы. — Я стряхнула пепел прямо на носок его ботинка. — А у меня нет денег на твоего стоматолога.

Его лицо перекосило от смеси брезгливости и раздражения, но я уже шагнула под моросящую взвесь, накидывая на голову капюшон.

Дорога до Южного района, где старые промышленные доки гнили под натиском времени, стерлась из памяти. Я существовала в режиме автопилота. Метро. Влажные поручни. Скрип турникетов.

Мое новое жилище — бывший склад, переделанный под лофт для нищих художников, встретило меня сквозняком, который выл в лестничных пролетах, как раненая собака.

Железная дверь со скрежетом поддалась, впуская меня в мансарду.

Здесь было чертовски холодно. Огромные окна в индустриальных рамах пропускали бледный, болезненный свет. Пространство было огромным, гулким, с бетонным полом и открытыми балками под потолком. Идеальное место для студии. Много воздуха. Много света. Много места для работы с формой и объемом.

Только вот формы больше не существовало.

Я скинула мокрые кеды, оставаясь в одних носках на ледяном бетоне и подошла к рабочему столу. В его центре лежал кусок глины, брошенный мной еще до переезда сюда. Он был размером с человеческое сердце. Я протянула руку и провела подушечками пальцев по шершавой, серой поверхности.

Она высохла. Окаменела. Покрылась уродливыми, глубокими трещинами.

Я надавила на край, и он с сухим хрустом отломился, рассыпавшись в моих пальцах мертвой, серой пылью.

«Вы должны произнести это вслух, Киана».

Голос мозгоправа эхом отдался в черепной коробке.

И в этот момент по оловянной крыше ударил первый тяжелый шлепок дождя.

За ним второй. Третий.

А потом небо прорвало.

Дождь забарабанил по металлу крыши с оглушающим, ритмичным грохотом. Этот звук… Он не был похож на дождь. Он был похож на глухие удары кулаков о стекло. О стекло тонущего Мерседеса.