Аня прижимает руки к животу, встает из-за стола и бросает прощальный взгляд на отца, прежде чем вывести меня из комнаты.
— Прости за них, — шепчет она, как только мы оказываемся достаточно далеко.
— Не стоит, — настаиваю. — Они были не так уж плохи, честно. Думаю, Надя слишком всех отвлекла, чтобы мужчины смогли по-настоящему меня допросить.
Уводя меня подальше от столовой, Аня чуть ли не морщится.
— Не могу поверить, что ты ей заплатил. Тебе не обязательно было это делать. Ей даже не нужны деньги.
— Мне тоже, — отвечаю, пожимая плечами. — Я не против, мне даже понравилось, что ей так комфортно в вашей компании. И со мной. Я был рад, что она меня не боится или что-то в этом роде. Думаю, Лев попытался бы отравить мой ужин, если бы Надя ненавидела меня так же сильно, как он.
Аня вздыхает, качая головой.
— Ты так спокойно относишься к тому, что он тебя недолюбливает. Мне не нравится, как он с тобой разговаривает.
— Ах, это потому, что ты не понимаешь его так, как я, — говорю, пренебрежительно махая рукой. — Могу признать, что, когда Изобелла подрастет, я вряд ли буду лучше него. Если она приведет домой наглого ебучего ублюдка, который будет выдавать себя за ее друга, я тоже, скорее всего, сойду с ума.
Аня смеется и качает головой.
— Держу пари, ты бы не так явно выражал свои чувства. Ты бы боялся ее расстроить.
— Совершенно верно.
Она улыбается, услышав мое согласие.
— Итак, это семейная комната...
Остальная часть экскурсии проходит примерно так же. Аня показывает мне новую комнату, пока мы болтаем по пути к ней. И в конце концов все заканчивается возле ее бывшей балетной студии, в маленькой гостиной, где есть пианино, на котором, по словам Ани, никогда не играли.
— Нам пока не обязательно возвращаться, — говорит она мне, прислоняясь к стене, вместо того чтобы сесть. — Нас начнут искать, если мы будем отсутствовать слишком долго, но прошло всего несколько минут.
Больше времени наедине? Не нужно повторять дважды.
— Нам нужно обсудить все, что можно, до возвращения Нади, — заговорщицки соглашаюсь. — Она может попытаться вытянуть из меня побольше денег или крови, если ее отец приложит к этому руку.
— Не смешно, — Аня надувает губы.
Ей не нравится идея о том, что мне будет больно.
Почему это так будоражит? Должно быть очевидно, что ей бы это не понравилось.
Аня не хотела бы, чтобы кто-то пострадал, не говоря уже о ее друзьях.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, искренне желая узнать.
— Я в порядке, — говорит она, глядя вниз, когда отвечает. — Много всего, но да… На самом деле я не знаю.