Стоило положить рецепт на цветок шкатулки, чернила дрогнули снова.

Апельсин. Ваниль. Вишня. Соль. Мята.

– Не плод, а цветок, – поправил Мартин. – Вы почти угадали.

Он достал белый цветок из футляра и положил на первый лепесток. Резьба сразу потеплела, по краю прошла слабая голубая искра. Мартин передал мне стручок ванили. Я провела им по второму лепестку, и дерево впитало запах так быстро, будто стало теплым тестом. На третьем остался темный след от вишневого сока, четвертый побелел под крупинками соли, пятый отозвался прохладой, когда я растерла между пальцами лист мяты.

Брат запел тихо, почти так же, как у фонтана:

– Ква-ква, маленькая, тише…

Под апельсиновым цветком вспыхнула первая линия.

– Лист большой нас не отдаст.

Золотистый свет обогнул ваниль и перешел ко второму лепестку. Я узнала песню и продолжила вместе с ним:

– Дождь пройдет по старой крыше…

Вишневый сок потянулся по резьбе тонкой красной нитью. На четвертой строке растаяла соль.

– Гром уйдет и не найдет.

Мартин замолчал. Последних слов Лина не знала, а мне память подкидывала только тесный чулан, грозу и маленькую ладонь возле двери. До тех пор, пока не появился брат и не рассказал конец песенки.

– Лягушонок, спрячь нос: буря мимо, буря врозь.

Мята рассыпалась серебристой пылью. Все пять линий соединились возле сердцевины цветка и погасли, но замок не открылся.

– Теперь кровь, – произнес Мартин.

На столе лежал кинжал Кайруса, я помедлила, но взяла его. После северной каменной плиты мысль о лезвиях заставляла пальцы дрожать, и я с трудом проколола подушечку пальца острием лезвия.

Капля крови упала в круглую сердцевину. Несколько мгновений ничего не происходило, затем дерево впитало ее, и из глубины шкатулки донесся тихий щелчок. Второй. Третий.

Пятилистник раскрылся. Каждый лепесток приподнялся отдельно, повернулся и ушел в дерево, освобождая пять узких металлических штифтов. По стенкам пробежали линии, которых прежде не было, а внутри что-то тяжело сдвинулось.

Мы с Мартином одновременно отступили. Из щели вырвался холодный воздух, пахнущий сушеной мятой и железом. Шкатулка несколько раз дрогнула, словно внутри бился маленький механизм, а затем крышка медленно поднялась.

Я не знала… что хотела увидеть. Может быть, письмо. Послание для нас, ее детей, хотя все, что она могла и хотела бы нам сказать, наверняка говорила при жизни. И потому не удивилась, когда внутри оказались лишь документы.

Тонкие листы были сложены в плотные пачки, каждая перевязана нитью своего цвета и отмечена датой. Под ними находились две узкие книги в темной коже, карта столицы с десятками проколов и металлические пластины, на которых проступали зашифрованные строки. Ни украшений, ни детских воспоминаний, ни прощального послания.