Уголок его губ дрогнул, Айлин всхлипнула и наклонилась к нему, прижимаясь лбом ко лбу.
Я чувствовал, как исчезает пульс под пальцами, и ничего не мог сделать. Мартин снова посмотрел на меня уже расфокусированным взглядом.
– Она... твоя. Береги ее, ге… нер… ал.
Айлин подняла голову.
– Не надо говорить так, будто прощаешься!
– Айли.
Она замерла.
– Я тут, – прошептала сразу. – Я здесь, Мартин.
Его пальцы с трудом нашли ее руку. Сжать уже не получилось, поэтому Айлин сама переплела их.
– Буря... уйдет.
Выдох получился совсем тихим, и следующего уже не было.
Айлин еще несколько секунд смотрела на него, словно ждала продолжения. Потом прижала его ладонь к груди и начала звать снова. Сначала тихо. Потом громче, затем отчаянно заревела, тряся его за грудки.
Рэкан сам раздавал приказы внизу, мои люди тушили огонь, дворцовая группа проверяла комнаты и подвал. Я сел на ступень ниже Айлин и закрыл ее собой со стороны зала, пока она держала брата в руках. Дракон внутри метался, требуя кого-то убить, что-то разрушить, вернуть то, чего уже нельзя было вернуть.
Я посмотрел на Мартина, на его руку в ее пальцах, на лестницу, которую он удерживал вместе с моими людьми, хотя абсолютно точно мог сбежать.
Но выбрал ее. И в этот раз никто не мог отнять у него этот выбор.
Эпилог. Двойная глазурь
Айлин
На камне написали Мартин Розье. Сын Элизы Розье.
Военный писарь сначала пытался объяснить, что так не получится, что формально он проходил как северный агент, личность которого еще уточняют. Я впервые за долгое время воспользовалась властью Кайруса. Говорить мне могли что угодно, но хоронить брата должны были под его именем.
На похоронах было мало людей. Несколько солдат Кайруса, которые удерживали с Мартином лестницу, Рэкан, я и сам Кайрус. Еще пришла пожилая женщина из соседней булочной, где Мартин покупал по утрам кофе, и долго плакала.
У брата существовала целая жизнь из маленьких привычек, о которых Север не писал в донесениях, а я не успела спросить. Я не успела ничего.
Мне хотелось злиться на него за это сильнее всего. За то, что нашел меня слишком поздно, что соврал. За Лину, за Марту, за людей, которых убивал раньше. За обещание сдаться, которое не выполнил. За то, что успел представить жизнь после всего, а потом оставил мне новые воспоминания: Мартин в моей кухне, недовольный кремом и бисквитом. Поющий песню про лягушонка. Защищающий меня от грозы, оружия, магии.
– Ты не был хорошим человеком, – произнесла правду, кладя на свежую землю белые цветы. – Но ты был Розье. И ты спас меня, и ты навсегда останешься моим братом, Мартин.