Убежище Марка оказалось мансардой над закрытой часовой мастерской в историческом квартале города. Мира сто раз проходила здесь мимо вывески и ни разу не поднимала глаз выше первого этажа. Комната была почти пуста, лишь кровать у стены, стол, один стул, окна на обе стороны. На улицу и во двор. Ни книг, ни фотографий, ни вещей. Не тикали часы, их тут и не было. И даже пыль, словно и не могла, здесь появиться. В комнате было кристально чисто.

– Здесь тихо, – сказал Марк, будто извиняясь за эту первозданную пустоту. –Ложись. Тебе нужно спать, а я буду стоять у окна. Всё просто.

Мира легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Он выключил свет и встал у окна, как и сказал. Неподвижный, привычно прямой силуэт.

Сон не шёл.

– Марк.

– Да.

– Лягте рядом со мной. – она произнесла эти слова раньше, чем успела их испугаться. – Вы не спали, я не знаю сколько, но, вероятно, давно. Вы меня не защитите, если сами упадёте без чувств.

Марк медленно, держась за стены, отошёл от окна и добравшись до кровати, лёг поверх одеяла, на самый край, на спину, так, что между ними осталась целая пустыня. Руки вдоль тела. Взгляд в потолок. Он не коснулся её даже рукавом.

– Спи. Я здесь.

– Расскажите мне что-нибудь, – попросила она в темноту. – Не про предателей. Не про опасность. Что-нибудь… просто.

Он молчал так долго, что она решила, что уж точно ничего не расскажет.

– В том городе по вечерам зажигали огни вдоль набережной, – произнёс он наконец. – И ты выходила на балкон смотреть. Каждый вечер. Тысячи вечеров. Ты говорила, что это похоже на то, как просыпаются звёзды, только наоборот, снизу вверх. Я не понимал, что тут красивого. Огни как огни. – Марк выдохнул. – А потом тебя не стало. И я тысячу лет не могу смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. Они пугают меня.

Мира заворожённая эти откровением, этой чудесной, но сложной и страшной сказкой, уснула глубоко и тепло, и абсолютно незаметно для себя. И в её снах не было чёрных дворцов и чужих лиц. И она, всё ещё крепко спав, повернулась и прижалась к Марку, уткнувшись лбом в его плечо, как в самую надёжную стену на свете.

Марк не шевелился. Потом медленно, как совершают непоправимое, положил руку ей на талию. Не обнял и не притянул. Просто накрыл ладонью, как накрывают огонёк от ветра.

И так лежал до самого рассвета, глядя в потолок, охраняя её сон в последний раз.

Утром его не стало.

Ни одного звука, ни шагов, ни скрипа двери, не было и записки на столе. Будто вся ночь Мире приснилась. И только мансарда над часовой мастерской возвращала её к реальности. Окно во двор было приоткрыто, и на подоконнике таял снежный след от мужской ладони.