Ирина внимательно полистала тетрадь.
– Знаете, что я вам скажу, вы пришли ко мне полгода назад человеком, который вот-вот рассыпится. А сейчас передо мной сидит самый собранный человек из всех, кого я видела в этом кресле. Чем бы ни была ваша история, она вас собрала и сделала сильнее. С точки зрения моей профессии это единственный критерий правды, который меня интересует.
***
Конец августа тронул набережную первой, ещё робкой прохладой. Петербургская грусть всегда приходила раньше календарной осени.
Солнце совсем село. И вдоль воды, один за другим, начали загораться фонари их зажигали снизу, от моста, и огни бежали вверх по течению, догоняя сумерки.
Мира и Финис шли медленно, между ними и парапетом умещалась узкая полоса вечернего света, бликующего на воде Невы мелкой рябью, и где-то за спиной, у Летнего сада, ветер шевелил уже слегка пожелтевшие липы.
Мира молчала, засунув руки в карманы лёгкой куртки и украдкой поглядывала на Финиса. Он ничего не говорил о завтрашнем дне, о том, что ждало их впереди. Он просто шёл рядом, неторопливо, будто у них было в запасе куда больше времени, чем было на самом деле.
Финис остановился, Мира встала рядом с ним, взяла за руку, и они долго смотрели, как загораются огни.
– Снизу вверх, – сказал он наконец. – Как звёзды, только наоборот.
– Ты вспомнил?
– Нет. – Он сказал это спокойно, без горечи и сожалений, даже с надеждой. – Я проверил. Ты была права, это правда красиво.
Они пошли дальше вдоль набережной, скульптор и её подмастерье, жена и муж, женщина, которая помнила тысячу лет, и человек, который заново создавал свои воспоминания.
Мира поднялась на носочки и поцеловала его прямо в нос, потом повела нос об нос. Живой, её Финис был здесь. Петербург был здесь. И этот вечер, и август, и Нева. И времени, отпущенного им на этот раз, хватит. Мира знала это так же ясно, как знала каждую линию его лица. Хватит на всё, что они когда-то не успели друг другу сказать.
За долгие годы разлуки они наконец-то были вместе. И огни горели вдоль всей воды.