— Восточный свет просыпается вместе с тобой. Западный меняется весь день. В них есть движение.

Дима молча слушает.

— А северный?

— Северный существует сам по себе.

— Интересно.

— Подруга-художница однажды сказала, что северный свет помогает работать, а восточный помогает жить.

— Умная подруга.

— Очень.

Он кивает так, словно принимает это к сведению. Потом ставит сумку на пол и достаёт камеру. Настоящую. Тяжёлую. С потёртым ремнём и следами постоянной работы. Не аксессуар. Инструмент. Дима проверяет настройки, смотрит на экран, поднимает камеру к глазам. Щёлк. Первый кадр.

— Работайте как обычно, — говорит он. — На меня внимания не обращайте.

— Это невозможно.

— Первые минут двадцать.

— А потом?

— Потом мозг решит, что я предмет интерьера.

— Самоуверенно.

— Проверено экспериментально.

— На людях?

— На архитекторах.

— Это хуже.

— Значительно.

Он улыбается. И начинает работать.

Через двадцать минут оказывается, что он был прав. Не полностью. Но достаточно. Я действительно перестаю замечать камеру каждую секунду. Работа постепенно затягивает. Передо мной новый скетч для участка Миши. Изгиб реки. Низкий берег. Персонаж, остановившийся у воды.

Я набрасываю композицию карандашом. Потом беру кисть. Первый слой акварели всегда самый нервный. Одна ошибка, и бумага запомнит её навсегда. За окном медленно идёт снег. Белые хлопья проносятся мимо стекла и растворяются в зимнем свете. Иногда слышится щелчок камеры. Иногда нет. Иногда я замечаю Диму боковым зрением. Он может стоять у стены. Может сидеть на полу. Может рассматривать полку с красками так сосредоточенно, словно там спрятана разгадка мировой истории.

Что удивительно, его присутствие совершенно не утомляет. Некоторые люди занимают слишком много пространства, даже когда молчат. Некоторые заставляют помнить о себе каждую секунду. Дима к таким не относится. Он присутствует ровно настолько, насколько нужно. Не больше.

— Можно вопрос?

Я не поднимаю головы.

— Можно.

— Вы всегда начинаете с карандаша?

— Почти всегда.

— Почему?

— Потому что сначала нужно понять, что рисуешь.

— А потом?

— Потом уже чувствовать.

Он некоторое время молчит.

— То есть сначала структура.

— Да.

— Потом цвет.

— Да.

— Почему именно так?

Я откладываю кисть. Задумываюсь.

— Потому что цвет — это эмоция.

— А карандаш?

— Каркас.

— Звучит скучно.

— Каркас всегда звучит скучно.

Я снова беру кисть.

— Но без него дом развалится.

Дима тихо смеётся.

— Красиво сказано.

— Это не красивость. Это правда.

Он делает ещё один кадр. Щёлк.

— А если структура мешает эмоциям?

Теперь я всё-таки смотрю на него.

— Ты про рисование?