Чернов шмыгнул носом, отёр проступившие слёзы и кивнул.

— Поехали, — начал Ловчинский. — Ты был знаком с убитой, верно?

— Да. — Чернов опустил голову. — Мы на заимке жили, у отца моего лесопилка там. Мы — это наша семья, — пояснил он. — А Маша — в селе, где обычные люди. Вы не подумайте, мы не какие-то там! Мы с людьми дружно живём. В село в лавку ходим, в церковь. Дети — в школу, чтобы читать-считать учиться. А люди к нам на лесопилку приезжают, у отца хороший лес. С Машей мы дружили, ещё когда малые были. Потом, как подросли, я за ней ухаживать пытался, но Машка нос высоко задирала. Не потому, что я такой, просто она к себе парней вообще не подпускала. Говорила, что наша глушь — не для неё; её, мол, столица ждёт. Семья у них большая, но папаша помер три года назад. А мать, как Машка в Москву сбежала, перекрестилась — одним ртом меньше. А если в Москве хорошо устроится, то, глядишь, и помогать будет. Когда она сбежала, я хотел следом ехать, да батя не отпустил.

— Когда уехала Мария? — спросил я.

— Давненько уж. Ещё зимой, после Рождества. А я только весной выбраться сумел, Маша к тому времени уже два письма матери прислала. Писала, что нашла хорошее место в прачечной, на гладильной машине. Посылка от неё пришла: мамке платок, меньшим братьям-сёстрам пряники. А я на конверте обратный адрес подглядел, откуда писано. И когда в Москву приехал, знал, где её искать.

— То есть отпустил тебя батя? — уточнил Ловчинский.

— Не, — Чернов вздохнул. — Он у меня строгий, не уломаешь. Я тайком сбежал. Он поначалу на меня в письмах ух ругался! После-то уж, как понял, что всё равно не вернусь, перестал.

— Где ты работаешь?

— На бойне у купца Саврасова. Приказчик на меня не нарадуется. — Чернов невесело усмехнулся. — Силы много, туши разделывать могу хоть с закрытыми глазами. И мне хорошо, обрезками всегда сыт.

— Хозяин знает, кто ты?

Чернов набычился.

— Шутить изволите, ваше благородие? Конечно, нет. Я здесь с весны живу, понял уж, что Москва — не наше село. Там-то люди к нашему брату привычные. А здесь чуть что — давай городового звать.

— Действительно, — фыркнул Ловчинский. — Подумаешь, большое дело — перекинувшийся волколак! А живёшь ты где?

— Там, — Чернов неопределённо махнул рукой. — Неподалёку от Маши. Я как в Москву приехал, первым делом её отыскал.

— Вы встречались? — спросил я.

Чернов понуро вздохнул.

— Не… То есть я-то к ней ходил. Цветы дарил, подарки на праздники. То так, то сяк её уговорить пытался со мной гулять. А она — ни в какую! Отстань, говорит, не для того я в Москву сбегала, чтобы за своего деревенского замуж выходить.