— Понял. Вы найдёте того, кто убил Машу? — Чернов мягко, по-звериному спрыгнул с кровати на ноги и подошёл к нам. — Я бы сам отыскал, да меня здесь держат!

Я вздохнул.

— Ну чего ты несёшь? Как бы ты его отыскал? Даже с твоим нюхом, даже по свежему следу — в таком огромном городе это нереально.

— Искать — наша работа, — добавил Ловчинский. — Найдём! И не таких находили.

* * *

Первым мы посетили паталогоанатома.

— Что скажешь, Самуил Рудольфович? — спросил Ловчинский крошечного сухонького старичка в огромных очках.

Тело убитой, накрытое простынёй, лежало на металлическом столе. Старичок сидел за письменным столом у окна и заполнял бумаги.

— Скажу, Володечка, что случай весьма любопытный.

Самуил Рудольфович оторвался от своего занятия. Он положил ручку на подставку, поправил очки и посмотрел на нас.

— Тело почти обескровлено, но выглядит на удивление опрятно. Кожа девушки чистая, почти без следов крови. Раны, нанесённые жертве, безусловно, несовместимы с жизнью, и убийца пытался убедить нас, что умерла она из-за них. Однако если бы девушку действительно растерзали, картина была бы иной, уж поверьте моему опыту.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— Убийца знал, что за жертвой ухаживает волколак, и попытался свалить убийство на него? — сказал я.

Ловчинский пожал плечами.

— Может быть и так.

— Кроме того, — продолжил Самуил Рудольфович, — в теле присутствуют остаточные признаки магии.

— Вы, наверное, хотели сказать «на теле»? — поправил я.

— Я, Михаил Дмитриевич, всегда говорю только то, что хочу сказать, — обиделся старик. — Неточности формулировок не допускаю. Нет, именно внутри тела! Если вы приглядитесь как следует, увидите сами. Следы пока не исчезли, время у вас есть.

Мы с Ловчинским вооружились «регентами».

— Что за ерунда? — обескуражено пробормотал Ловчинский.

Я испытал схожие чувства. Сквозь «регента» видел, что тело девушки едва заметно светится. Но…

— Да, и впрямь очень странно! Если бы Свонкина владела магией и использовала её незадолго до смерти, свечение выглядело бы иначе. Оно было бы сосредоточено на руках, а не разлито по всему телу — это во-первых.

— А во-вторых, здесь какая-то неочевидная магия, — проворчал Ловчинский.

Это я тоже заметил. Спросил у Захребетника:

«А ты чего молчишь?»

«Фу, — брезгливо прокомментировал он. — Ну и дрянь!»

«О чём ты?»

«О магии, которой её пропитали. Редкостная пакость, аж с души воротит».

«Пропитали? — переспросил я. — Как это?»

«Да откуда я знаю как? Может, кормили. Может, в ванне замачивали. Фантазии вашему брату не занимать».

«А зачем это делали?»