— Ну, так… — Девушка помялась. — Она хорошая была, но толком мы не успели подружиться. Маша быстро уволилась. По секрету мне сказала, что хорошее место нашла, горничной в богатом доме. И хозяин уж такой красавчик, просто чудо! И на неё, кажется, глаз положил.

— А почему это был секрет? — удивился я. — Почему Маша никому, кроме тебя, об этом не рассказала?

— Ну… — Девушка задумалась. — Чтобы не завидовали, наверное. Не сглазили… Не знаю, я тогда не спросила. А в другой раз Машу уже только весной увидела.

— Весной? — переспросил Ловчинский. — Когда именно? В начале весны, в конце?

— После Пасхи, тепло уже было.

— А где ты её встретила?

— То-то и оно! Вон там, — толстушка махнула рукой в сторону.

Мы с Ловчинским одновременно обернулись. Девушка указывала на двухэтажный каменный особняк, стоящий поодаль. За этим домом переулок заканчивался, дальше начинался пустырь.

— Там? — Ловчинский с удивлением присмотрелся. — В этом доме?

— Нет, что вы! Этот дом заколоченным стоит уж сколько лет. Я оттого и удивилась. Задержалась в прачечной, после праздника у нас всегда работы много. Степан Евсеевич, правда, не обижает, сверхурочные платит как договорено. А у меня мать больная, каждая копейка на счету. И вышла я с работы уже чуть ли не за полночь. Хоть и май, ночи не такие тёмные, а идти всё равно боязно. И я чуть не бегом бежала, чтобы поскорее из переулка выбраться да на улице оказаться. И вдруг вижу: навстречу кто-то идёт! У меня аж сердце заколотилось. Кто тут, думаю, по ночам бродить может? Все добрые люди об эту пору спят! Собралась было назад в прачечную бежать, и вдруг песню услыхала.

— Песню? — уточнил я.

— Да-да! Этот, который идёт, напевает. И голос не мужской, а девичий. Тут у меня от сердца отлегло. Бежать передумала, а скоро и голос узнала. Маша Свонкина! Идёт мне навстречу, будто не замечает. И так идёт беспечно, словно не ночь-полночь кругом, а светлый день — ни воров, ни хулиганов не боится. Поёт себе да поёт, будто на гулянье собралась. Я говорю: здравствуй, Маша! Ты что тут делаешь в такой час? А она мне даже не удивилась, хотя мы уж сколько не видались. Здравствуй, говорит, Дуня. Кошку ищу. Кошка у меня пропала. Рыжая с белым пятнышком, не встречала ты? Я говорю: нет, не встречала. И зачем же ты её ночью ищешь? Их, кошек, ежели где схоронятся, то днём-то поди найди! А она засмеялась и говорит: ничего, мол, моя кошка такая, что непременно найдётся. И дальше пошла, будто мы каждый день видимся и разговаривать нам не о чем! Я даже обиделась маленько. Спросила вслед: как живёшь-то, Маша? Что там твой красавчик из богатого дома? А она обернулась и говорит: хорошо живу. Ты вот, Дуня, даже знать не знаешь, как бывает на свете жить хорошо! И снова смеётся. И видно, что не обманывает, ей и вправду хорошо, да только я от этих слов струхнула. В тот момент как раз луна вышла, светит на Машу. А лицо у неё бледное-бледное, как у покойницы. А платье белое, будто под венец собралась, и от этого почему-то ещё страшнее. И смех такой… Словно у помешанной. Я потом уж подумала, что, должно быть, выпила она. А что вином не пахло — так ветер в другую сторону, вот я и не почувствовала. Потому что, господа хорошие, где же это видано, чтобы по ночам кошек искать?