— Нигде не видано, — согласился я. — Маша, ты говоришь, шла тебе навстречу?
— Ну да. Я почему и удивилась. В прачечной нет никого, все давно разошлись. Особняк Калюжных заколоченный стоял, ещё когда моя мамка молодой была. А дальше пустырь, там вовсе делать нечего.
— Угу. А Маша с пустыми руками шла? Или, может, несла что-то?
Дуня задумалась.
— Корзинка у ней была.
— Большая? — спросил Ловчинский. — Плетёнка, с какими на базар ходят?
— Нет-нет, — Дуня помотала головой. — Махонькая такая корзиночка, с цветочный горшок. А ручка высокая.
— А что в корзинке лежало, ты не видела?
Я спросил без особой надежды на ответ, но Дуня отрапортовала бодро:
— Приметила. Пузырёк оттуда торчал. Другого ничего не видала, а пузырёк хорошо запомнила. Знаете, как в аптеках микстуру продают: горлышко холстиной замотано и бечёвкой перевязано. Я ещё спросить хотела — болен, что ли, кто? — да не успела. Маша быстро ушла, мы и не разговаривали толком.
Мы с Ловчинским расспрашивали словоохотливую девушку ещё с четверть часа, но больше никаких подробностей она не вспомнила. Получив от нас честно заработанный рубль и обещание непременно поймать убийцу, Дуня убежала.
— Интересные дела, — проворчал Ловчинский. — То у этой Свонкиной жених из богатого дома, то она по ночам шляется с аптекарской корзинкой…
— Корзинку, кстати, надо взять на заметку, — сказал я. — И окрестные аптеки опросить. После Пасхи не так уж много времени прошло, вдруг кто-то вспомнит Свонкину.
— Это непременно, — кивнул Ловчинский. — А сейчас понять бы, какого чёрта она тут делала ночью? Не в самом же деле кошку искала.
Мы подошли к заколоченному особняку. Каменный, крепкий, он и сейчас смотрелся внушительно — хотя выглядел давно заброшенным.
Забор соседи растащили на дрова, остались только железные столбы. Краска на фронтоне и колоннах облупилась, ступени крыльца прогнили, даже замок на двери проржавел. Палисадник зарос крапивой и бурьяном.
— Ты знаешь что-нибудь про этот дом? — спросил я.
— Калюжных? — Ловчинский пожал плечами. — Знаю то же, что и все. Когда-то богатое семейство было — хотя, по слухам, не самые милые люди. Чайную мануфактуру они держали. А потом отчего-то дела кувырком пошли. Последний хозяин то ли застрелился, то ли повесился, наследников не осталось. После этого дом вроде бы государевой казне отошёл. Но тут уж, сам понимаешь, не поручусь, проверять надо. А что? Неужели ты думаешь, что Свонкина для чего-то пробиралась в этот дом?
— Я думаю, что все, кто её знал, были абсолютно уверены, что она продолжает работать в прачечной, — глядя на заколоченную дверь, медленно проговорил я. — А это значит — что? Это значит, что Свонкина каждый будний день с самого утра уходила куда-то сюда. Я думаю, что Чернов не раз провожал её чуть ли не до дверей, и если бы она ходила куда-то ещё, об этом знал бы. Но Чернов абсолютно уверен, что Свонкина работала в прачечной. Хотя там она не появлялась с зимы, и никто из девушек, кроме этой Дуни, на которую наткнулась случайно, её не видел… Хм-м! А ну, идём.