— Ух она вопила! — воскликнул Борис. — До сих пор эти вопли вспоминаю как самую волшебную музыку. Премерзкая была тётка.

— Но матушка после этого сказала, что сил её больше нет, и отвезла нас в кадетский корпус, — вздохнул Леонид.

— Вся труппа, когда нас провожала, крестила вслед — только бы взяли! Только бы мы назад не вернулись.

— Чтобы уж больше никто в волшебный ящик вместо белого кролика не подкладывал чумазого поросёнка.

— И портрет городского головы, который велено было в конце представления из-под купола опускать, не подменял на плакат с голой девкой.

— У матушки был знакомый, который сделал нам протекцию. Нас проверили на способности к магии и приняли в кадетский корпус, — закончил Леонид.

— Вот и вся история, ваше высокоблагородие. Честью клянёмся, на сей раз правда — от первого слова до последнего, — заверил Борис.

— Н-да, — только и сказал я.

* * *

Остаток дня я провёл, занимаясь оформлением документов для командировки и давая указания Соболеву с Василисой — чем им заниматься в отсутствие меня и близнецов. А сам думал о том, что командировка в Самарканд продлится никак не меньше месяца, и надо бы предупредить об этом Лизу. Мне очень хотелось попрощаться с ней лично, а не письмом.

Звонить Лизе напрямую я не рисковал. Корш недвусмысленно дал понять, что любой телефонный разговор великой княжны может быть прослушан как Тайным приказом, так и нашим ведомством — для её же блага, разумеется. Связь мы договорились держать через Агнессу Леопольдовну. Она не того полёта птица, чтобы люди Одоевского не спускали с неё глаз.

Я пытался дозвониться до Агнессы несколько раз, начиная с обеда, но телефонистка неизменно говорила, что трубку на том конце не берут.

Что же делать? И тут я вспомнил о своём соседе, генерале Репнине. Если не ошибаюсь, его старинная симпатия в отношении Агнессы Леопольдовны обрела вторую молодость. Быть может, он знает другой способ связаться с подругой…

Ободрённый этой мыслью, автомобиль я поставил, не доезжая до нашего дома, перед особняком генерала. Взбежал на крыльцо и постучал в дверь бронзовым молотком.

— Их превосходительство отсутствуют, — сообщил мне открывший дверь слуга — пожилой, как сам генерал. Репнин говорил, что когда-то он был его денщиком.

— Вот как? — вздохнул я. — Очень жаль. Не подскажешь, как скоро он вернётся?

Честное слово, я этого не хотел! Захребетник называл то, что происходило со мной, загадочным словом «профдеформация». Мой взгляд сам, помимо воли, выхватывал из окружающей обстановки нехарактерные для неё детали.

И сейчас я увидел, что калоши генерала, якобы отправившегося на прогулку, стоят на привычном месте под вешалкой. Хотя Репнин надевал их неизменно, в любую погоду!