Не просто «устал после трудного дня». Он выглядел именно больным. Тёмно-синий шёлковый халат висел на плечах свободно, будто тело внутри уменьшилось за время моего отсутствия. Лицо было бледным, под глазами легли тени, левая рука на подлокотнике казалась тоньше, чем я помнила. На безымянном пальце — мамино кольцо, создалось ощущение, что оно сидело неплотно.
Я забыла подготовленную злость.
Не всю. Я не святая, но часть её провалилась куда-то.
— Доченька, — сказал отец.
Голос был тише обычного. Сухой, с паузой перед вторым слогом, как будто ему пришлось рассчитать дыхание.
— Что происходит? — спросила я.
— Садись.
— А что, стоя у меня больше шансов выжить?
Это было хуже приказа, его "садись".
— Тогда стой, раз тебе так легче.
На столике у кресла стояли два бокала и графин с коньяком. Один бокал был пустой, для меня.
Я обернулась.
Артур стоял у двери. Не в комнате полностью, но и не за порогом. Куртку он уже повесил на сгиб руки. Лицо рабочее, закрытое. Только челюсть чуть напряжена, и взгляд, на секунду задержавшийся на моей руке там, где только что были его пальцы, но он тут же быстро увел его в сторону.
— Он тоже будет присутствовать? — спросила я.
— Да, — сказал отец.
— Замечательно, семейная сцена с приглашённым цербером.
Артур оставался спокоен как танк.
Отец указал на кресло напротив себя.
Я села.
Кожа кресла была тёплой от камина и знакомой до злости. В этом кресле я читала сказки, делала уроки, просила у отца собаку и получала вместо собаки новый курс английского. Это кресло помнило девочку, которой ещё можно было объяснить всё словом «надо».
Я положила аккуратно клатч на колени, помня, что вутри лежала бархатная коробочка, подаренная Владом.
Какая прекрасная ночь. Просто коллекция унижений, аккуратно разложенная по отделам.
Отец налил коньяк в мой бокал.
— Я не буду.
Он убрал графин.
— Как хочешь.
И снова эта мягкость. Не добрая. Подготовленная.
— Говори, к чему такая срочность, ты вообще знаешь что сделал твой цербер? Испортил мне свидание— сказала я раздражительно.
Отец посмотрел на огонь, потом на меня и проигнорировав мои возгласы сказал как отрезал.
— Я болен.
Слова прозвучали тихо, но в комнате стало так ясно, будто кто-то включил холодный верхний свет.
Я сжала клатч.
— Как это? Как болен? Чем?
— Достаточно болен, чтобы серьезно с тобой поговорить.
— Не может быть...Что говорят врачи?
— У меня рак, врачи говорят год мне осталось пожить, может быть, полтора, если повезет.
Воздух вышел из лёгких не сразу. Сначала тело решило, что ослышалось. Потом мозг услужливо повторил: год, полтора, рак. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. В голове вспыхнула совершенно ненужная память.