Швейцар спросил, всё ли со мной в порядке. Я не ответила. Прошла мимо ступенек, мимо чужих машин, мимо людей под зонтами. Москва жила дальше, будто отец только что не купил мою работу и не сообщил за завтраком, что без него у меня нет будущего.
Сзади хлопнула дверь ресторана. Шаги по мокрому асфальту были ровными и быстрыми. Я не обернулась, но знала: Артур.
Он открыл дверь машины, я обессиленно села в нее.
Слёзы пошли сильнее. Не красивыми рыданиями, а короткими, злыми всхлипами, от которых болело горло. Я не вытирала лицо. Если бы начала, пришлось бы признать, что это действительно происходит.
Артур молчал.
И это молчание сначала держало меня, а потом стало невыносимым.
— Я не знал, — сказал он.
Два слова. Ровно, тихо, без попытки оправдаться.
Я резко повернулась к нему. Ремень безопасности, который я всё-таки машинально пристегнула где-то на светофоре, дёрнул плечо.
— Врёшь.
Он смотрел на дорогу.
— Нет.
— Врёшь, — повторила я громче. — Ты сидел там, я видела тебя, за соседним столиком. Ты слышал каждое слово.
— Да, слышал.
— Значит, знал.
— Нет, не знал.
От его спокойствия меня почти затрясло.
— Ты его человек, Громов. Ты всегда его человек. Он сказал «будь рядом» — ты сел рядом. Он сказал «не вмешивайся» — ты молчал. Он покупает мою жизнь, а ты сидишь с чашкой кофе и делаешь вид, что читаешь газету.
Пальцы Артура побелели на руле.
— Я не знал про акции.
— Конечно.
— Агата, это правда.
— Не надо, не говори так, будто одно моё имя может что-то исправить.
Он замолчал.
Я всё равно не хотела ему верить.
— Ты с ним заодно, вы хотите меня уничтожить, растоптать мою жизнь — сказала я тише.
— Нет.
— А чей ты тогда? Что ты хочешь? — уже истеря сказала я.
Он не ответил.
И вот это молчание ударило больнее всего.
Я закрыла лицо руками. Плакать при нём было унизительно, но останавливаться уже не получалось. Тёплый воздух из печки пошёл в ноги, потом к рукам. Он включил обогрев, не сказав ни слова.
Конечно. Артур Громов всегда умел делать полезное вместо невозможного.
Мы ехали минут пятнадцать. Может, больше. Москва за стеклом менялась районами, огнями, мокрыми перекрёстками. Я постепенно перестала всхлипывать и просто сидела, уставшая до пустоты.
Машина остановилась у моего подъезда.
— Агата, — сказал он.
Я не повернулась.
Открыла дверь. Холодный воздух пах дождём, подъездом и мокрой землёй. Хорошо, что не им.
— Не надо, — сказала я.
— Я хотел сказать…
— Не надо, не пытайся.
На этот раз он послушал.
Я закрыла дверь машины и пошла к подъезду. Каблуки глухо стучали по мокрой плитке.
У самой двери замерла на миг. Не обернулась. Но знала — он всё ещё там.