Я села.
Кожа кресла была тёплой от камина и знакомой до злости. В этом кресле я читала сказки, делала уроки, просила у отца собаку и получала вместо собаки новый курс английского. Это кресло помнило девочку, которой ещё можно было объяснить всё словом «надо».
Я положила клатч на колени.
Внутри лежала бархатная коробочка, купленная Владом.
Какая прекрасная ночь. Просто коллекция унижений, аккуратно разложенная по отделам.
Отец налил коньяк в мой бокал.
— Я не буду.
Он убрал графин.
— Как хочешь.
И снова эта мягкость. Не добрая. Подготовленная.
— Говори, к чему такая срочность, ты вообще знаешь что сделал твой цербер?— сказала я.
Отец посмотрел на огонь, потом на меня.
— Я болен.
Слова прозвучали тихо, но в комнате стало так ясно, будто кто-то включил холодный верхний свет.
Я сжала клатч.
— Как это? Как болен? Чем?
— Достаточно болен, чтобы серьезно с тобой поговорить.
— Что говорят врачи?
— У меня рак. — Врачи говорят год мне осталось пожить, может быть, полтора, если повезет.
Воздух вышел из лёгких не сразу. Сначала тело решило, что ослышалось. Потом мозг услужливо повторил: год, полтора, рак.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. В голове вспыхнула совершенно ненужная память.
Вспомнила как Катя смеётся на кухне, мы сидим и едим лапшу из доставки.
Я закатываю глаза и говорю:
— Пусть отец хоть неделю посидит один. Может, поймёт, что я не вещь.
Тогда это казалось победой.
Сейчас воспоминание ударило так, будто кто-то со всей силы вжал его мне под рёбра.
Пока я училась жить без него... он, возможно, учился жить с мыслью, что умирает.
Я посмотрела на Артура.
Он отвёл глаза.
И именно в этот момент я поняла: он знал больше, чем сказал в машине.
Артур остался у двери, потому что это было единственное место, где он ещё мог сделать вид, что не участвует.
Виктор Сергеевич сидел у камина в халате. Выглядел хуже, чем днём. Возможно, специально. Возможно, нет. Артур давно научился не делить его жесты на настоящие и рассчитанные: у Виктора Сергеевича часто одно не исключало другого.
Агата села напротив отца и держала клатч на коленях обеими руками.
— Почему я узнаю об этом сейчас? — спросила я.
Отец провёл большим пальцем по маминому кольцу. Одно было на его руке. Второе, обручальное, он хранил в сейфе, но я знала, что иногда он его достаёт.
— Потому что до сегодняшнего дня я надеялся решить всё без твоего участия.
— Что решить без моего участия?
— Холдинг, наследство, безопасность семьи.
— Причем здесь это? Тебе нужно сейчас думать о себе, о здоровье.
— А я и думаю о себе и здоровье, у меня семь заводов, шестнадцать юридических лиц, контракты, люди, обязательства. После моей смерти начнётся борьба. Совет директоров, дальние родственники, партнёры, которые улыбаются, пока я жив. И я понимаю, ты не удержишь всё одна в своих руках под контролем.