Я дёрнула руку.
— Аккуратнее.
Из глубины дома тянуло дымом. Каминный зал. Конечно.
Отец любил камин так, будто огонь подтверждал его право владеть всем вокруг: домом, холдингом, людьми, мной. Даже летом он мог приказать разжечь дрова, потому что «в доме должен быть центр». Мама закатывала глаза и открывала окна.
Я прошла по коридору, в сторону камина.
Артур держался на полшага позади. Не рядом, но и не далеко.
— Вы знаете, о чём будет разговор? — спросила я.
Он ответил не сразу.
— Знаю, что он будет серьёзным.
— Как удобно, можно сказать правду, не сказав ничего.
Он замолчал.
Я почти хотела, чтобы он возразил. Тогда можно было бы злиться проще. Но Громов, как всегда, выбрал самый невыносимый вариант: остановился у двери каминного зала и открыл её передо мной.
— Проходи, он ждёт.
— Все сегодня чего-то ждут, и он тоже подождет!
Я просверлила его взглядом, но вошла, причем одна.
Камин горел ярко. Рыжий свет лежал на персидском ковре, на кожаных креслах, на полках с книгами, которые никто давно не открывал. В детстве этот зал казался мне огромным. Потом я выросла и поняла, что огромным был не зал, а отец в нём.
Он сидел в своём кресле слева от огня. И выглядел каким-то больным.
Не просто «устал после трудного дня». Он выглядел именно больным. Тёмно-синий шёлковый халат висел на плечах свободно, будто тело внутри уменьшилось за ночь. Лицо было бледным, под глазами легли тени, левая рука на подлокотнике казалась тоньше, чем я помнила. На безымянном пальце — мамино кольцо, создалось ощущение, что оно сидело неплотно.
Я забыла подготовленную злость.
Не всю. Я не святая, ноо часть её провалилась куда-то.
— Доченька, — сказал отец.
Голос был тише обычного. Сухой, с паузой перед вторым слогом, как будто ему пришлось рассчитать дыхание.
— Что происходит? — спросила я.
— Садись.
— Если ты сейчас скажешь «садись» ещё раз, я начну подозревать, что стоя у меня больше шансов выжить.
Отец посмотрел на меня почти с нежностью.
Это было хуже приказа.
— Тогда стой, раз тебе так легче.
На столике у кресла стояли два бокала и графин с коньяком. Один бокал был пустой, для меня.
Я обернулась.
Артур стоял у двери. Не в комнате полностью, но и не за порогом. Куртку он уже повесил на сгиб руки. Лицо рабочее, закрытое. Только челюсть чуть напряжена, и взгляд, на секунду задержавшийся на моей руке там, где только что были его пальцы, — быстро уведён в сторону.
— Он тоже будет присутствовать? — спросила я.
— Да, — сказал отец.
— Замечательно. семейная сцена с приглашённым цербером.
Артур ничего не сказал.
Отец указал на кресло напротив себя. Не приказал. Просто указал. Иногда жест без слов действует сильнее, чем голос.