Уве выдернул нож из раны, кровь полилась настолько обильно, что мгновенно залила все вокруг.

Женщина напротив закричала от ужаса.

«Это конец!» — понял Уве. Было обидно за бесцельно прожитые годы, а главное — за все ошибки, им совершенные. Как глупо он жил, чему посвятил свои дни? Бездарность! Идиот! Дырка в жопе! Пустое место! Безработный мойщик трупов! Непротивленец!

Он упал и начал задыхаться. Уве умирал. Рядом с ним на полу, лицом прямо к его лицу, лежал старик. Ему досталось меньше… но ему многого и не требовалось.

— Благодарю… — едва слышно прошептал дед. Несмотря на возраст, он внушал уважение своим внешним видом — дорогой костюм, аккуратная прическа, часы «Ролекс» на запястье — все это Уве автоматически отметил угасающим взглядом. — Вы настоящий ариец!

Уве уже не мог ответить, дышать внезапно стало нечем.

Дед же между тем продолжал говорить на последнем издыхании:

— Меня зовут Генрих фон Метерлинк! Запомните это имя! Я отдаю вам его! Носите его с честью!..

Старик захрипел от боли и умолк.

Если бы Уве мог в этот момент пожать от недоумения плечами, он бы это сделал.

Но все, на что хватило его сил — это умереть.

Последнее, что он увидел — мертвые стеклянные глаза старика, назвавшегося Генрихом фон Метерлинком.

* * *

— Генрих! Вы меня слышите? Ответьте хоть что-нибудь?

Уве открыл глаза. Над ним склонилась некрасивая медсестра с вытянутым лошадиным лицом, выражавшим сдержанное беспокойство.

Он был жив, и это удивительно. Ведь он умер, и прекрасно помнил собственную смерть.

Не спеша раскрывать все карты, Уве кивнул, и медсестра, довольная проявлением признаков жизни, сказала:

— Вам очень повезло, господин фон Метерлинк. Еще бы чуть-чуть левее, и пуля попала бы прямо в сердце. А так — всего-то прошла насквозь. Все уже зажило! Правда, второй осколок чуть повредил вам лицо — но это мелочи. Шрамы украшают настоящего мужчину!

Когда она ушла из палаты, Уве поднялся на ноги и доковылял до умывальника у дальней стены. Медсестра была права — теперь его щеку была зашита грубыми нитками, а в будущем рана грозила превратиться в кривой шрам. Но это было меньшее из зол. Большее же заключалось в том, что лицо было не его, не Уве. В зеркале отражался совершенно иная личность — статный, широкоплечий, белобрысый, с волевым подбородком и упрямо сжатыми губами молодой человек.

И тогда Уве понял. Он умер, чтобы возродиться вновь в теле того старика, погибшего от руки азюлянта в берлинском метро.

И как только он это осознал, тут же память его раскрылась, словно книга, предоставив новому владельцу тела все воспоминания прежнего его хозяина. Уве за несколько быстрых мгновений словно бы целиком прожил жизнь Генриха фон Метерлинка — от рождения до взрыва, оставившего шрам на его лице, и заменившее сознание потомственного сноба и аристократа Генриха — сознанием Уве.