Весной я присутствовал при передаче машины танкистам. Бучковский — молодой, высокий, статный вышел тогда к пионерам, принял наказ, записанный в обычную ученическую тетрадь и торжественно пообещал от имени комсомольского экипажа выполнить его, бить врага, не жалея себя, до последней капли крови. Выполнил, получается, слова клятвы. Не обманул.

Я только сейчас осознал потери нашего корпуса и ужаснулся. Мне все же подсознательно казалось, что плацдарм удалось взять меньшим числом жертв. Жалко ребят! Первый их бой оказался последним. Был ли смысл вот так гробить неопытных в военном плане рабочих, бросая их на смерть? Но я четко помнил приказ: не идти на прорыв, а лишь поддержать его. И это не наша вина, что мотострелкам не удалось тогда прорвать линию фронта, и делать это пришлось корпусу. Впрочем, это и не вина мотострелков. В жизни часто что-то идет не по плану.

Было очевидно, что командование сделает выводы из произошедшего. Я очень надеялся на то, что в следующий раз у нас будет нормальное прикрытие с воздуха, и что Ставка додумается передать в состав танковой армии артиллерийскую дивизию. Это очень важно для нас! Иначе, мы как на ладони для немцев, а так им придется прижать голову близко-близко к земле…

Грузовик увяз в большой луже и начал буксовать на месте. Мы повыскакивали наружу и добрых четверть часа выталкивали его, ухамаздавшись в грязи по уши. Уже и веток под колеса накидали, и накатом туда-суда, туда-сюда! Не идет, зараза! Наконец, очередная попытка увенчалась успехом, и полуторка выбралась на твердую поверхность. Чуть очистившись, мы забрались обратно в кузов.

Почти все тут же начали сворачивать самокрутки из газет, набивая их махоркой.

— Угощайтесь, бойцы! — капитан достал пачку папирос и щедро предложил всем желающим.

— Это дело! Благодарствуем!

Пачка тут же опустела, но последнюю папироску, как положено, оставили самому капитану.

Задымили. Сержант Борисов, севший рядом со мной, задумчиво сказал, обращаясь ко всем сразу:

— У меня соседа по палате девчонка с поля вытащила, совсем молоденькая. Он говорил: сама раненная, кровь по лицу течет, одним ухом ничего не слышит, но уцепилась крепко и тащит его. Плачет и тащит. А он бы и рад помочь, да рана тяжелая, едва сознание не теряет. «Брось!» — кричит. Она не бросает. Так и вытащила. Шурочка ее зовут, фамилию он так и не узнал. Вытащила и убежала другим помогать. Жива ли?..

Все молчали, а что тут скажешь. Машина как раз проезжала мимо деревушки, большая часть домов в которой была сожжена — на их месте торчали обгорелые бревна, но несколько домов уцелели, и там шла своя жизнь. Свора детишек — полуголых и босых палками гоняла по черной земле пустую консервную банку. У покосившегося забора стояла чуть полноватая, еще молодая женщина, и задумчиво смотрела на нашу машину. Может, искала взглядом своих, но не находила.