— Он один, на века-на века! Он — един! — начал Яз.

— … триедин! — подхватил хор.

— Справедлив! Справедлив! И-и мир лишь с ним! — продолжал Яз.

— О-о-о-у… — хотел было продолжить хор.

— Отлично! На сегодня всё, — прервал святой отец. — Сегодня совершить по десять молитв и спать. Туники аккуратно повесить на плечики. Не дай Триединый завтра у кого-либо будут мятые…

Что будет, если прийти на службу, особенно в праздник, в мятой тунике, знали все: розги, стояние на горохе и девяносто девять молитв вслух Триединому и точно по нотам. Ошибёшься тональностью — начнёшь петь заново. И так пока не закончится день, а на завтра — снова розги и снова горох с пением.

Яз неспешно плёлся в свою отдельную, как и положено для детей знатных родов, келью. Парень давно смирился с певческой рутиной и в целом был достаточно послушным, потому за всю свою жизнь в школе-интернате при монастыре попадал на горох всего пару раз. Лишённый компании ровесников, он не имел шанса провиниться, в отличие от безродных, которые получали розги чуть ли не постоянно.

— Эй! — окликнули его сзади, когда Яз проходил общий коридор.

— Чего вам? — Яз остановился и полуобернулся к позвавшим.

Он искренне верил, что, как говорили родители, даже общаясь с простолюдинами, можно стать таким же никчемным, как и они. Кому-то Триединый дает руду, чтобы тот её добывал, кому-то — колосок, чтобы тот его растил, а кого-то Триединый ставит править. Именно это и означал младенец на руках центральной фигуры на всех-всех картинах, гравюрах и фресках.

Их было трое: Толстый Лиро и два брата, Базус и Разус. Эта троица постоянно что-то делала втайне даже от своих. Почему-то им всё сходило с рук, хотя Яз точно знал, что именно они виноваты как минимум в трети событий, за которые уже и так наказали, наверное, две дюжины других ребят. Наказание настигало всех, кроме этой тройки.

— Пойдём с нами! Мы идём в подвал ловить крыс, — пробасил Лиро, который не просто так носил кличку Толстый: он был упитан и на голову выше Яза, хотя еды получал ровно столько же, сколько все остальные.

— Отец Хорхе сказал всем спать перед завтрашнем днём, — возразил Яз.

— Я же говорил, что он струсит! — хмыкнул один из братьев, Базус, кажется. Яз их не различал: на двоих с братом у них были одни и те же веснушки, одни и те же рыжие волосы и одна и та же худоба.

— Ты прав, Баз, все высокородные ссыкуны! — улыбнулся Лиро и поднес к лицу фонарь. Жёлтый свет исказил гримасой теней его круглое лицо, так, что тени от контуров плавно сливались с его вьющимися чёрными волосами. — Ссы-кун!