— Он наверху, на самом верху, — указал я туда, где в последний раз видел главного лекаря сферы.
* * *
Филиция плакала не переставая, вцепившись в темные прутья клетки. В её нытье Блик различал одну и ту же песню, начинающуюся с: «Где я?», кульминирующую в: «Где мои мама и брат⁈» и заканчивающуюся на: «Выпустите меня, мне страшно и холодно!» Так продолжалось бесконечно.
Худощавый и низкорослый Блик сидел в такой же клетке, обняв свои тонкие колени. На нём, как и две тысячи лет назад, был поношенный краснолоскутный цветной костюм шута, от которого он никак не мог избавиться тут, в мире теней. Впрочем, косматые светлые волосы больше не укрывал потерянный где-то проклятый шутовской колпак с бубенцами, и это уже было неплохо.
— Филиция, да? Посмотри на меня. Я в такой же клетке, как и ты. Ты же хочешь отсюда выбраться, да?
— Да… — пару раз хлюпнула носом девочка.
— Не ной, а? Всеми сферами тебя прошу, хоть сверами, хоть твоим этим Триединым. Я бы на колени встал, да мала моя тюрьма для этого, — попытался пошутить шут.
— Ты грязный ур-род! — выкрикнула девочка.
— Плакса — клякса! — огрызнулся Блик и отвернулся, стараясь думать о том, как отсюда можно выбраться. Как назло, в голове вертелась только одна мысль: этот уродский некрочереп Ларри, который каким-то образом захватил его тело, пока он, Блик, спал, и заключил его в такую же клетку, в какую он когда-то посадил Филицию, чтобы та не ныла и не надоедала, теперь наверняка ходит себе по Тёмному миру в новеньком теле Филиции и притворяется другом Райсу и хорошим слугой императору…
Глава 27 Путь в геомаги
— О-о! М-а-А!
— Тро-е без гре-ха!
— Тро-е на века!
Детский хор распевал каждую букву. Хористы, каждый возрастом лет по десять, были аккуратно подстрижены и как один одеты в бело-золотые рубахи длиной в пол с треугольным воротом, закрывающим горло.
— Хлеб принёс тот, кто лев,
— Труд создал тот, кто прав,
— Жизнь нам дал в центре кто.
— На троих один устав! На троих один наказ!
Свечи отражались от множества золотых, отполированных до блеска пластин-зеркал, яркими бликами освещавшими балкон этой глухой ночью.
Яз Рамилион стоял перед хором детей простолюдинов, переминаясь с ноги на ногу. Ему было холодно даже сквозь связанные мамой носки, но он и не представлял, насколько холодно всем остальным в хоре, тем, у кого нет даже этого. Не представлял и, если честно, не хотел даже об этом думать. Хормейстер отец Григо приподнял свой гладковыбритый подбородок вверх, будто плыл по льющейся музыке. Его морщинистое лицо потянулось вперёд. Он распростёр свои руки над ребятнёй и, словно желая прикоснутся к невидимой струне, вытянул указательный палец в сторону Яза.