Я снова перезарядился и, полусогнувшись, юркнул с крыши вниз. «Эйвин уйдёт, — мелькнула мысль. — Ему ничего не грозит. Главная цель — я, тот, который убивает убийц».

Земля встретила меня глухим хлопком. Однако помня о том, что мои преследователи смотрят сквозь тени, я не мешкая вскочил и снова побежал.

«Еще два болта, — билась мысль. — Еще два, и придется драться врукопашную, а это значит — терять время, связаться боем и без сомнения попасть в окружение».

Еще один убийца прыгнул прямо за мной, идя по моему теневому следу, и стал обладателем предпоследнего болта. С каждым выстрелом я стрелял всё лучше и лучше, но у меня остался всего один заряд.

Налево. Направо. Вниз по проулку мимо каких-то лавочек, кувырком под натянутой кем-то между ставнями бельевой верёвкой, и снова бег, и снова направо, судя по запаху и вывескам — в мясной ряд… Я петлял интуитивно, прекрасно зная, что бегу в трущобы, где негласно правит гильдия воров.

Уже думая, что оторвался, я обернулся, чтобы мельком глянуть на едва светлое небо — если слово «светлое» применимо к ночному пейзажу.

Убийцы будут искать меня повсюду, перекроют каждый закоулок, но я смогу уйти. Я же не просто культиватор, а еще и бывший пехотинец, привыкший бегать со щитом, копьем, в латах и шлеме, тащивший вдобавок к этому еще и мешок-палатку, воду и еду на три дня пути, а значит, имею задел по выносливости. Улыбнувшись, я слегка сбросил темп, вновь заворачивая в какой-то переулок и стараясь бежать не столько быстро, сколько бесшумно.

И тут я встретился с ним взглядом.

Он просто стоял и ждал, словно меня, будто зверя, загоняли на самого опытного из охотников. Он был в широкополой соломенной шляпе, которая притягивалась к голове системой веревочных узлов, фиксируя головной убор небольшой петлёй о подбородок. Длинный, расшитый чёрными, переливающимися чешуёй змеями халат был просторен, но утянут двойным оборотом льняной веревки. Из-под его полы торчала остроносая обувь.

Что я делаю? Почему разглядываю, в чём он одет? Почему мой взгляд сам собой опускается вниз, а руки и ноги тяжелеют и тянут меня к земле?

Навалившаяся усталость захлестнула меня безразличием и к погоне, и даже к собственной жизни, оставляя лишь одну мысль: лечь и уснуть прямо тут.

Он шёл ко мне медленно, так что я успел целых пару раз закрыть и снова открыть зудящие от усталости глаза. Я смотрел куда-то на уровень его ног, уже устраиваясь головой на удобном камне, как вдруг сквозь темноту и вязкость моего сна ко мне воззвал истошный вопль:

— Мастер Бенджи, группу!

Он не орал — он требовал, и я помня, кому он принадлежит, даже не усомнился в том, чтобы воспротивиться этому голосу. Да куда там голосу — сейчас я повиновался и меньшему. Я повиновался накатившей на меня усталости.