Я остался стоять на улице в безжалостных лучах утреннего солнца. Вокруг сиротливо валялись мои пожитки, в кармане издевательски звякали три медных гроша, а из окон верхних этажей уже вовсю начали поглядывать любопытные постояльцы, проснувшиеся к раннему завтраку. Гордость, которая ещё пыталась трепыхаться где-то в районе рёбер, окончательно сдохла и затихла. Сил злиться не было. Сил спорить и ломиться обратно — тем более.
Кое-как запихав вещи обратно в чемодан и привычным движением закинув ремень аккордеона на плечо, я поплёлся в сторону городского парка. Это было единственное место в округе, где меня никто бы не стал трогать.
Раньше, сидя в дорогих ресторанах с приятелями и лениво прихлёбывая коллекционное вино, я бы над подобной ситуацией просто посмеялся. Обязательно выдал бы какую-нибудь высокопарную чушь о том, что спать под открытым небом, под ласковым светом солнца или лун — это невероятно романтично, свободно и поэтично. Настоящий удел истинных художников, бунтарей и вольных философов.
Сейчас мне было совершенно не до смеха. Вся грёбаная романтика улетучивалась ровно в тот момент, когда твоя задница опускалась на жёсткую деревянную лавку в самом дальнем, заброшенном углу парка, а утреннее солнце начинало нещадно припекать, постепенно превращая подсыхающий на камзоле кухонный жир «Пьяной Мантикоры» в удушливую, вонючую корку.
Весь этот бесконечный день прошёл для меня как в полубреду. Спать под открытым небом, когда вокруг чинно гуляют благообразные горожане, няньки с орущими детьми и высокомерные дворяне — то ещё удовольствие. Мне приходилось сжиматься в комок, накрываться собственными крыльями, как куцым одеялом, и глубже прятать лицо в воротник, молясь только об одном: чтобы меня, упаси Бездна, не узнал кто-то из прежних светских знакомых.
Прохожие брезгливо косились на оборванного, грязного демона. Пара бродячих собак проявила ко мне излишне нездоровый интерес, привлечённая заманчивыми кухонными запахами наваристого супа, а городская стража дважды бесцеремонно будила меня грубыми пинками по сапогам, требуя «не портить своим присутствием вид приличного места». Я сквозь зубы бормотал невнятные извинения, перетаскивал чемодан на другую лавку, в густую тень раскидистых старых дубов, и снова проваливался в тяжёлое, рваное забытьё. Голод противно и настойчиво сосал под ложечкой, а в голове упрямым хороводом крутились холёные лица «лучших друзей». Тех самых, которые ещё неделю назад клялись мне в вечной верности.
Вечер застал меня в «Золотом Копыте».
Кое-как отмывшись на закате в холодном общественном фонтане Нижнего квартала под удивлённые и подозрительные взгляды местных нищих, я окончательно понял, что надо что-то делать. Возвращаться на кухню к Громыху, подставлять шею под его крики я не хотел. Мои руки до сих пор были пунцово-красными, распухшими и ныли так, словно по пальцам со всего размаху прошлись кузнечным молотом. Мыть посуду я больше не мог физически, пальцы попросту отказывались сжиматься. Значит, оставался только один жизнеспособный путь — зарабатывать тем, что у меня всегда получалось лучше всего. Своей врождённой наглостью и музыкой.