Это должен был быть чистый, осознанный, выверенный сценический флирт. Обычная перформативная игра на публику, классическая драма «красавицы и чудовища» ради тотального отвлечения внимания зрителей. Я начал петь следующий куплет, глядя прямо в её карие глаза. Я намеренно понизил голос до опасного, интимного, вибрирующего бархатного шёпота, который мистическим эхом разносился под закопченными сводами трактира. Я пел ей о ведьмах, о воровской ночи, о порочной, гибельной и абсолютно запретной страсти между демоном и ведьмой, которая сжигает души дотла, не оставляя даже пепла. Для столичных зрителей у чистых столов это выглядело настоящим шедевром, ожившей легендой — дикий демон-аристократ поёт балладу для своей серой ведьмы. Золотые хлыщи буквально пускали слюни от восторга, окончательно выпадая из реальности, завороженные этим зрелищем, и совершенно не замечая, как тонкие, изящные ведьминские пальцы методично опустошают их тугие карманы.
Я технично, профессионально играл свою роль, удерживая маску уверенного соблазнителя. Но посреди очередной высокой, звенящей ноты вся моя фальшивая игра с треском лопнула, разлетевшись на осколки.
Алессия замерла под моим весом, прижатая к балке моим взглядом. Её серый капюшон слегка съехал назад, открывая лицо, и в полумраке зала я наконец увидел её по-настоящему. Её карие глаза больше не были холодными, расчётливыми или циничными, как обычно. В их бездонной глубине внезапно вспыхнул такой яростный, горячий, искренний ведьминский интерес, так странно и пугающе смешанный с застарелой, тщательно скрываемой болью, что у меня на секунду перехватило дыхание. Пальцы на клавишах аккордеона едва заметно сфальшивили, выдав смазанный, жалобный, дребезжащий полутон.
Что именно я случайно умудрился затронуть в её загадочной душе этой глупой песней?
Глава 14 Чистый бизнес и ничего личного
Алессия Ворн
Воздух под монументальным, пятиметровым бархатным крылом Ксавия казался мне не просто душным — он был раскалённым, как у самого жерла плавильной печи. Синий бархат его нового камзола, пахнущий дорогим южным солнцем и свежим лоском, полностью отрезал меня от ревущего, задымлённого зала «Старого Якоря». Он создал для меня безупречную, непроницаемую ширму. Но вместо привычного, холодного воровского спокойствия меня наотмашь, с размаху приложило такой дикой, удушливой паникой, что сердце испуганной птицей забилось где-то в самом горле.
Его голос — этот вибрирующий, низкий, интимный бархатный шёпот — эхом отдавался в моих барабанных перепонках, прошивая тело насквозь мелкой, болезненной дрожью. Ксавий пел, глядя прямо в мои глаза, намертво приковав свой горящий глубинным золотом взгляд к моему лицу. И в этом взгляде больше не было той ленивой, привычной мне аристократической спеси. Там было что-то пугающе настоящее, что-то, от чего у меня перехватило дыхание.