И именно это меня уничтожало.

Внутри моей головы с оглушительным, металлическим треском захлопнулся капкан прошлого, мгновенно разворошив старую, незажившую, ещё гноящуюся рану. Меня буквально швырнуло обратно в тот проклятый элитный ресторан Верхнего города. Перед глазами завертелся холёный, идеальный образ Лоренцо Вайлдфайра. Он точно так же целовал мне руки, точно так же рассказывал про наш «непобедимый союз», про то, что я его «единственное сокровище», а его бархатный голос точно так же превращал мой мозг в беззащитную розовую кашицу. А потом… Потом были визг его невесты, театрально хватающаяся за сердце мать, обвинения в запрещённом привороте, шантаже и воровстве, облавы гильдейских ищеек в моей комнате и позорный пинок на самое грязное дно Нижнего квартала без единого медяка в кармане. И Лоренцо, который даже не удосужился посмотреть мне в глаза, я уже не говорю о том, чтобы извиниться, что-то исправить или вернуть мне мои деньги.

История повторялась с пугающей, издевательской точностью. Снова чистокровный демон-аристократ из древнего рода. Снова роскошный бархат и серебряное шитьё Верхнего города. Снова красивые, порочные сказки о запретной любви демона и ведьмы, которые он так невыносимо прекрасно расписывал для тех, у кого были свободны уши и отсутствовал мозг для того, чтобы понять, что это просто не может быть правдой.

«Дура! Какая же ты непроходимая, круглая дура, Алессия! — закричал во мне мой собственное, ледяной воровской разум, выжигая остатки нахлынувшего наваждения. — Ты снова готова растаять? Снова готова поверить этим рогатым лжецам, которые используют тебя как удобный инструмент, а потом выкинут подыхать под забор?»

Меня натурально замутило от жгучего, липкого страха собственной уязвимости. Чувства на этих улицах — это слабость. Это бритва, которую ты сама добровольно подставляешь к своей шее. Чтобы выжить, мне нужно было оставаться мёртвой, холодной, непробиваемой.

Неимоверным усилием я заставила свои онемевшие, дрожащие пальцы вернуться к работе. Пока Ксавий Вельдмар ломал комедию на сцене, доводя зал до экстаза и заставляя золотых хлыщей пускать слюни от восторга, я врубила режим безжалостного автомата. Моя злость и паника вылились в филигранную, пугающую скорость пальцев. Я скользнула к столу Себастьяна. Одно резкое, почти яростное движение под прикрытием синего бархатного крыла — и тугой, шёлковый кошель с глухим, мягким звонком переместился в мой рукав. Я вырывала эти деньги чуть ли не с мясом, ведомая глухой, концентрированной ненавистью ко всей их зажравшейся породе. Следом пошла сумочка кокетки Лилиан — золотая цепочка бесшумно поддалась моим пальцам. Ещё один кошелёк, ещё один, золотые часы…