— Книжки… — гном покрутил их в руках, демонстративно вздыхая. — Читать у нас тут умеют единицы, да и те предпочитают долговые расписки. Ладно, парень. За всё это барахло вместе с чемоданом дам два серебряных и пять медяков. И это я ещё добрый сегодня, из уважения к твоим рогам.

— Два серебряных⁈ — у меня от возмущения перехватило дыхание, а хвост за спиной дёрнулся, едва не сметя стоявшую рядом керосиновую лампу. — Да тут одна только пряжка на чемодане стоит больше! А шёлк? А книги? Это редчайшие издания!

— Ну так и иди с этими редчайшими изданиями спать под дождь, — философски заметил гном, собираясь закрыть чемодан. — Очередь не занимай, аристократ хренов. Тут таких, как ты, каждый день пучок за медяк сдают. Берёшь монеты или катишься дальше?

Я посмотрел на его равнодушную, сытую физиономию, затем перевёл взгляд на темнеющие вдали холодные подворотни. Гордость, которая ещё пыталась слабо брыкаться где-то в районе рёбер, окончательно затихла. Заткнулась.

— Давай сюда деньги, — процедил я сквозь зубы.

Через пять минут я вышел из-под навеса ростовщика, чувствуя себя абсолютно голым. У меня больше не было чемодана, не было сменной одежды, не было книг. Зато за плечами по-прежнему висел верный аккордеон, а в кармане приятно и весомо звякнули монеты.

Этого жалкого капитала мне хватило, чтобы снять на неделю крошечную, пахнущую дешёвым мылом и старой соломой каморку в сомнительном трактире на окраине. Там, наскоро проглотив тарелку обжигающе горячей похлёбки, я рухнул на кровать прямо в одежде. Аккордеон я положил рядом, накрыв его крылом, как единственное сокровище. В эту ночь мне не снилось ничего, кроме карих, насмешливых ведьминских глаз и вкуса дешёвого эля.

Следующие двое суток превратились в методичное, изнуряющее испытание на прочность. Полученные от ростовщика деньги таяли с пугающей скоростью, а новые брать было решительно негде.

В первую же половину дня я попытался честно заработать тем, что умел лучше всего — музыкой. Выбрал относительно оживлённый перекрёсток недалеко от рынка, вальяжно прислонился к стене дома, расстегнул ремни и выдал одну из своих лучших баллад — лёгкую, кружевную мелодию Верхнего города с тонкими, ироничными намёками на добродетель столичных графинь.

Местная публика мою иронию не оценила от слова «совсем». Мимо меня сплошным серым потоком шли хмурые портовые грузчики, замотанные в шали прачки и оборванные подмастерья. Им не было дела до столичных графинь. Какой-то одноглазый орк в засаленном кожаном фартуке остановился, послушал пару минут, а затем смачно сплюнул прямо мне под ноги.