Её слова упали в глухую тишину подворотни с тяжестью надгробной плиты. Мой аристократический ум, который так лихорадочно искал выход из голодного тупика, внезапно споткнулся о суровую, приземлённую реальность трущоб. Она была права. Эта ведьма была абсолютно права. Я просчитал психологию толпы во время шоу, но совершенно забыл о том, как должен выглядеть обычный, опустившийся на дно бедолага в глазах местных заправил.

— На будущее запомни, — Алессия сделала шаг назад, скрестив руки на груди и чеканя каждое слово. — Наш конвейер будет жить только до тех пор, пока мы кажемся обычными неудачниками. Больше мы не берём так много за один раз. Четыре золотых и гора серебра за пятнадцать минут — это слишком жирный, слишком заметный след. Если по Нижнему городу поползёт слух, что после каждого твоего концерта у людей начисто исчезают кошельки, Гильдия Воров перережет нам глотки быстрее, чем королевская стража оформит бумаги на наш арест. Работать нужно тоньше, аккуратнее. И тебе, твоему баронскому высочеству, придётся научиться правдоподобно, слёзно изображать жадного до каждой гнутой медной монеты попрошайку. Будешь кланяться, благодарить, собирать всё до последнего гроша и целовать руки, если понадобится. Понял?

Я сгнул вставший в горле ком уязвлённой гордости. Мысль о том, чтобы ползать по столам и благодарить кабацкое отребье за медяки, вызывала у меня тошноту — совсем не так я представлял себе жизнь свободного художника, совсем не так. Но перспектива оказаться в кандалах или с перерезанным горлом в сточной канаве выглядела куда хуже.

— Понял, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как горячая демоническая кровь приливает к щекам от стыда. — Я учту это. В следующий раз я соберу всю грязь со стола, если это потребуется для дела.

— Вот и отлично, — Алессия удовлетворённо кивнула, но договорить не успела.

Из глубины туманного переулка, прямо на выходе из нашей подворотни, послышался тяжёлый, шаркающий шаг нескольких пар сапог. В сыром воздухе отчётливо звякнуло железо, и донёсся хриплый, издевательский смешок, который заставил мои уши мгновенно прижаться к голове.

— Опаньки… Глядите-ка, парни, кто тут у нас прячется в щелях, как крысёныш, — раздался глухой, надтреснутый голос.

Из липкой завесы тумана медленно выплыли три массивные фигуры. Я мгновенно узнал их. Трое местных громил с рынка. Тот самый щербатый парень с татуировкой в виде кости на шее, который днём обещал лишить меня инструмента, шёл впереди, лениво поигрывая короткой тяжёлой дубинкой. Двое его собутыльников — один широкий, как платяной шкаф, орк с перебитой челюстью, второй — юркий человек с кастетом на массивной ладони — перекрыли узкий выход из переулка, отрезая нам пути к отступлению.