Мин обдумал это за один вечер и остался доволен собой.
А через неделю то же самое сказала знахарка, и это было хуже, потому что знахарку он уважал.
Она шла мимо к дальнему концу и завернула к яме за глиной — ей нужна была рыжая, на что-то своё. Клин накопал ей полведра, и она стояла и смотрела, как он это делает, и он при ней раскашлялся и сел.
Знахарка подождала, пока пройдёт.
— Ты бы зашёл, — сказала она.
— Некогда.
— Я не про сейчас. Ты зайди, я послушаю.
— Да что там слушать.
Она посмотрела на него ещё немного, взяла глину и ушла.
Мин проводил её глазами до поворота и подумал вот что.
Она травница. Она живёт тем, что люди к ней ходят и берут отвар. Она всякому скажет зайти, потому что если всякий зайдёт, то всякий и купит. Мать говорила про неё, что она честная, и Мин с этим не спорил, — но честный человек тоже хочет есть.
А главное — он смотрел на Клина в ту самую минуту, когда она это говорила.
Густо.
Он подумал, что взрослые ходят по свету и делают выводы из того, что видно снаружи: серый, кашляет, худой. И что все они смотрят одним и тем же и потому одинаково ошибаются. И что он один тут смотрит иначе.
Он не сказал себе «я умнее». Он даже подумал, что, наверное, надо бы Клину сходить — хуже не будет.
Но настаивать не стал.
В декабре Клин перестал бить помногу.
Он спускался, работал час, вылезал, сидел. Потом спускался опять. Норму они не выбирали, но возчик приезжал раз в две недели, и как-то они на две недели набирали.
Один раз Клин, вылезая, не удержался и съехал обратно — не упал, а сполз, — и Мин подал ему руку, и Клин руку взял. Раньше он ни разу не брал.
Мин посмотрел на него внимательно и в тот вечер, и в следующий.
Густо. Даже гуще, чем летом.
Он это отметил особо, потому что это было хорошо: летом он видел у Клина ровное и низкое, а теперь оно стало сильнее и как будто горячее. Мин решил, что это к морозам, — люди зимой едят гуще и работают больше.
Он ошибся так, как никогда потом уже не ошибался, и запомнил это на всю жизнь.
В январе Клин слёг.
Это вышло не вдруг. Утром он поднялся, как всегда, дошёл до двери и сел на лавку у порога. Посидел. Потом сказал:
— Ты сходи один. Разбери, что вчера.
Мин сходил. Вернулся к полудню — Клин сидел на той же лавке, в том же положении, и рядом стояла нетронутая каша.
На другой день он не встал вовсе.
Мин побежал в Ключи за знахаркой, и бежал он всю версту, и это было первый раз, когда он бежал не от кого-то, а к кому-то.
Знахарка пришла в тот же день. Она долго слушала, приложив ухо к спине, и постукивала, и заставляла дышать и не дышать. Потом вышла в сени, и Мин вышел за ней.