— Давно это? — спросила она.
— Что давно?
— Кашель.
— Всегда.
— Не всегда. Хуже когда стало?
Мин подумал и сказал честно:
— В октябре.
Знахарка помолчала.
— Три месяца, — сказала она. — Что ж вы.
Она сказала это не в укор. Она сказала это устало, как считают убытки, и Мин от этого понял всё раньше, чем она объяснила.
— Он теперь помрёт?
— Помрёт, — сказала знахарка. — Не сегодня. К весне.
— А если бы в октябре?
Знахарка посмотрела на него.
— В октябре, может, и оттянули бы, — сказала она. — Ненадолго. У ямных это всегда одно и то же, отвар только отодвигает. Но в октябре — да. Отодвинули бы.
Она порылась в мешке, выставила на лавку два узелка и объяснила, как заваривать, и когда, и сколько. Мин запомнил с одного раза и переспросил один раз для проверки.
Уже у двери она обернулась.
— А ты чего не сказал никому?
Мин открыл рот и закрыл.
Сказать было нечего. Сказать надо было: я смотрел, и было густо. И он услышал, как это прозвучит.
— Я не знал, — сказал он.
Знахарка кивнула и ушла, и это был первый раз, когда он соврал взрослому не со страху и не для выгоды, а потому, что правда была хуже вранья.
Клин умирал два месяца, и все два месяца Мин при нём был.
Работать стало невозможно: бить камень Мин не мог, а без камня не было ни денег, ни муки.
Кое-как дотянули на том, что было набрано до Нового года. Возчик приехал в середине января, забрал остаток, посмотрел на Клина и заплатил больше, чем стоило, — и это была единственная помощь, которую им кто-то оказал по своей воле.
Потом продали телегу, которой всё равно не на чем было возить: мерина Клин свёл ещё осенью. Телегу взяли за полцены, потому что все понимали, что деваться некуда.
Потом продали кур. Кур было четыре. Их взяли по одной, в три захода, и Мин носил их сам, за версту, в мешке.
К февралю продавать стало нечего, и он пошёл просить.
Ходил он трижды. В первый раз ему дали — соседка, та самая, что говорила «забрали», вынесла полкаравая и постояла, глядя, как он его берёт. Во второй раз дали меньше. В третий раз ему открыли, выслушали и сказали, что самим нечего, и это была правда: февраль в Худых Ключах был месяц, когда нечего всем.
К тётке он не пошёл ни разу и потом не мог объяснить себе почему.
Ели они так: утром Мин варил жидкую кашу и почти всю отдавал Клину, потому что Клину надо было хоть что-то, а тот съедал ложки три и больше не мог. Остальное доедал Мин. Вечером было то же самое, если оставалось.
К концу февраля он опять начал чувствовать голод так, как чувствовал у тётки, — ровно, как ноет зуб. Только теперь к этому прибавилось другое: он стал засыпать где придётся, посреди дела, и один раз заснул, стоя у печи с ковшом.