Мин его кормил, поил, менял повязку и выносил за ним.
Они разговаривали.
Не много и не про что-нибудь: Лань рассказывал деревенские дела, кто женился, кто помер, кто с кем судится. Он рассказал, что Бык уехал на Соляной путь и не вернулся, и что мать сдала, и что у них третий год плохо с сеном.
Про Мина он спросил один раз, вежливо: как живётся у старика. Мин сказал, что нормально. На этом кончилось.
А на второй неделе Лань сказал:
— Ты меня вытащил.
Мин не сразу понял, о чём он.
— Отец говорил: ты двое суток не спал. Припарки эти, отвар. Он говорит, если б не ты, я б до травника не дожил.
Мин смотрел в пол.
Он мог сказать. Он даже примерил, как это будет звучать: трава была слабая, я её собрал, я её не посмотрел, старик приехал и увидел с одного раза. Слов на это надо было немного, и все они были у него.
Он посмотрел на культю, замотанную поверх колена, и на то, как Лань придерживает её левой, чтоб не задеть.
И не сказал.
Он тогда решил, что молчит из трусости, и презирал себя за это неделю. Потом додумался, что не только: если сказать, Лань будет знать, что руку у него отняли за чужой недосмотр, и с этим ему жить, а с «не повезло» жить легче.
От этого стало не лучше. Просто оказалось, что причин две и обе плохие.
— Спасибо, — сказал Лань.
Мин кивнул.
Это был третий раз в его жизни, когда он смолчал, зная. Первый был в семь лет, за столом на поминках. Второй — когда он соврал знахарке про Клина.
Он их считал.
Никто его не винил.
Мужик, уезжая, поклонился и оставил мешок муки, которого у них у самих не было в достатке. Старик не сказал ему ни слова упрёка ни разу — ни при Лане, ни после, ни через год.
Мин однажды спросил его прямо, зачем он смолчал.
— А что сказать, — ответил старик.
— Что я траву не посмотрел.
— Ну и что.
— Из-за этого рука.
Старик поглядел на него.
— Восемь дней, — сказал он. — Четыре из них его лечили, и не вылечили. К нам привезли на восьмой. Ты тут при чём.
— Я мог успеть. С хорошей травой — успел бы.
— Может, и успел бы. — Старик подумал. — А может, нет.
И это было хуже упрёка, потому что упрёк можно было бы взвесить, а это взвесить было нечем.
В Ключах рассказывали, что парня вытащили у травника и что мальчишка при нём двое суток не отходил.
Мин это выслушал от старика и вышел во двор.
Он стоял и думал, что если бы его кто-нибудь ударил, было бы легче, и что это глупая мысль, и что она всё равно верная.
Разбирать он начал в ту же ночь и разбирал полгода.
Он не убивался. Он не умел убиваться и к четырнадцати годам уже понимал про себя, что не умеет. Он делал то единственное, что делал всегда: искал, где ошибся.