Он не бросил.
Он потом вспоминал, что второй раз в жизни поступил против собственного счёта. Первый был в апреле, когда ему было десять и у него было пятьдесят три постановки и один заяц.
В конце мая он один раз почти поймал.
Он смотрел на мёртвого зайца — уже мёртвого, взятого волосом, — и вдруг на один вдох было и то и другое: и уходящее, и он сам, сидящий на корточках с ободранными коленями.
Один вдох.
Потом он обрадовался, и от радости всё село.
Он потом два дня разбирал, почему село, и вывел неприятное: радость помешала так же, как мешала бы боль. Всё, что про себя, — мешает. А помнить себя надо, и это не одно и то же.
Он не смог развести эти две вещи словами и запомнил их на ощупь:помнить себя — можно; думать про себя — нельзя.
Разницу он потом объяснить не мог никому и никогда.
Вышло в июне, и вышло на четыре вдоха.
Он взял зайца в петлю живым — он умел это с двенадцати лет, — принёс на осыпь, чтоб было светло и тихо, и стал делать то, что делал уже полсотни раз.
И на этот раз оно встало.
Он смотрел, как из зайца уходит, — и одновременно знал, что смотрит он, Мин, что он сидит на осыпи, что у него затекла нога и что дышит он часто.
Обе вещи разом, и обе целиком.
Это стоило такого усилия, какого он не тратил никогда: не на руки и не на ноги, а куда-то внутрь, и усилие было ровное и очень тяжёлое, как будто он держал на весу что-то, что всё время хочет упасть.
Он продержал четыре вдоха. На пятом сорвалось.
И за эти четыре вдоха он взял.
Он не смог бы объяснить, что именно взял и куда оно делось.
Он только знал две вещи, и обе твёрдо.
Первая: часть того, что шло вниз,не ушла . Он видел, как оно поворачивает — не всё, малая доля, — и идёт не в землю.
Вторая: после этого он полдня простоял на ступень выше, чем стоял с утра.
Он проверил вторую вдохами и получил, что не выше, адольше : не десять, а девятнадцать, и держал он их легко, будто у него и не отнимало четверти после осыпи.
К вечеру осело обратно.
Дальше он делал то, что делал всегда.
Он завёл этому счёт.
За лето он взял так шестьдесят с чем-то зайцев и вёл по каждому: держал или не держал, сколько вдохов, что после. Получилось следующее.
Держать выходило не всегда: в четырёх случаях из десяти рвалось сразу.
Выходило хуже, когда он спешил, устал или был голоден. Выходило лучше на своём месте, в тишине, с утра.
Держать дольше семи вдохов он за то лето не научился.
И — главное — если он не держал, то не оставалосьничего . Не мало, а ровно ничего: заяц умирал, всё уходило вниз, и Мин был точно такой же, как до.
Силки он ставил девять лет.