— Если ты на то, что я под Кехтом валялась, намекаешь, то говори прямо, — поджала губы молодая женщина. — Что было, то было, я скрывать не собираюсь.

— А я под кем был? — Пень аккуратно отрезал расплетенную прядь, принялся сматывать. — Вонюче не то, что мы под капитаном были, а то, что в полном дерьме себя чувствовали. С гнилью он, наш Кехт. А так мужчина хоть куда.

— Да чтоб он… — Донга молча зашевелила губами, желая бывшему хозяину множества изменений в здоровье и во внешности.

Теа сползла по вантам на узкий настил палубы. Как всегда после обращения, мышцы казались тряпками. И жутко хотелось повторить, побыть четвероногой еще хоть чуть-чуть.

Все занимались делом, на рыжую никто не смотрел, как будто она на мачту лазила вешать свои постиранные штаны. Теа окинула взглядом мужчин, оживленно бормочущих над плохонькой картой, на Донгу, вздумавшую на ночь глядя почистить котел, и рявкнула:

— Что, герои Глора, застеснялись? Никогда оборотня не видели? Брезгуете? Или сами чего вынюхали?

С носа мгновенно прискакал Ква, за его спиной маячил Ныр.

Нога скрутил ненужную карту и обиженно сказал:

— Чего, рыжая, разоралась? Когда это мы тобой брезговали? Мы же не знаем — может, ты после этого злая или голодная? У нас тут такие дела, что и не оборотень озвереть может. Чего орать?

— Ну, — Теа сморщилась, — будешь злой, когда нос распух. Но плыть вот туда нужно.

Мужчины дружно кинулись к борту, принялись всматриваться в слоистый туман. Нога без стеснения шумно втянул воздух:

— На запад? Ты что унюхала: землю или «Высокого»?

— Ночной горшок капитана Кехта. Шутишь, что ли? Там есть что-то большое и… Ну, не часть моря.

— Мне тоже кажется, что запад, — смущенно сказал фуа. — Но объяснить никак не могу.

— Ну и по местам, — обрадованно скомандовал Нога. — Если двое дарков вынюхали курс, как не послушать? Загрызут ведь…

Теа сонно ворочала тяжелое весло. Драккар пробивался сквозь туман. «Собачья голова» брезгливо пробивала влажную пелену.

Квазимодо оглянулся и вполголоса таинственно сказал:

— Молодец. Но я тоже угадал. Сижу с Лягушкой и, как трехгрошовый прорицатель, на воду пялюсь. К востоку, думаю, нужно держать, как пить дать — к востоку. Смотрю на восток, и в животе нехорошо делается. Э, нет, думаю, к западу правильнее будет. Как думаешь, у меня действительно живот такой чувствительный?

— Это потому что ты худой, — пробормотала лиска. — У тебя что живот, что задница — все одно. Вот задница у тебя к неприятностям действительно чувствительная — чуть что, от страху сразу дребезжать начинает. А в животе только эхо.