Я застыла, как мышь перед пастью зверя, сердце колотилось, словно молот в кузнице ада. Волк стоял передо мной — огромный, с шерстью цвета грозового неба, глаза горели янтарным пламенем, в котором тонули звезды. Он не рычал, но его дыхание обжигало, как дыхание дракона, обещая и смерть, и странную, запретную ласку.
— Смотри, Маша, — прошептал Барма в моей голове, его голос каким-то образом стал эхом в моем мозгу, — разве я монстр, которого следует бояться и ненавидеть? Вот я какой. Вот моя истинная сущность. То, что ты боишься, но должна принять.
Я протянула дрожащую руку скорее инстинктивно, чем испытывая в этом потребность, пальцы коснулись его морды — теплой и мягкой. Волк не укусил, лишь лизнул мою ладонь языком, грубым, как наждак, и в тот миг я почувствовала, как моя стена равнодушия треснула, пропуская внутрь его яд. Отчаяние смешалось с чем-то новым, диким, как лесной пожар, он очаровывал меня.
— Ты… ты красивый, — выдохнула я, и слова повисли в воздухе, а я мотнула головой, стряхивая наваждение. — Но это не меняет ничего. Я не стану твоей.
Волк наклонил голову, его глаза пронизывали меня насквозь, в голове я снова услышала его насмешливый шепот:
— Еще станешь. Пусть не сегодня, но совсем скоро.
Я застыла, сердце колотилось, словно пойманная птица в клетке из ребер, крылья ее бились о прутья отчаяния. Зверь приблизился на шаг ко мне, его пасть приоткрылась, обнажив клыки, острые, как кинжалы палача, а дыхание обожгло мою кожу, пропитанное мускусом дикой свободы.
— Не бойся, Маша, — прошептал Барма, его голос эхом разносился в голове. — Прикоснись ко мне. Вот он я. Почувствуй мою сущность, почувствуй сердце волка.
Он потерся мордой о мой живот, как бы прося запустить пальцы в его шерсть, я так и поступила, не в силах сопротивляться. Шерсть его была густой, местами жесткой, но теплой и приятной, и в этом прикосновении таилась не ярость, а древняя тоска, долгое томительное одиночество. Я ощутила, насколько сильно волк хотел моей ласки, моего признания, он нуждался во мне больше, чем в воздухе, это осознание обескураживало.
Отвращение мое растаяло, как иней под первыми лучами рассвета, уступая место странному, запретному притяжению, неподдающемуся объяснению притяжению. Волк посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, полным первобытной нежности, и я, дрожа, опустилась на колени, погружая пальцы в его густую шерсть. Меня трясло от переполняющих эмоций, и самое пугающее было то, что если Барму в человеческом обличии я ненавидела, боялась и презирала, то к нему в волчьем обличии я испытывала совсем другие эмоции, приятные.