— С нами, — Пилип посмотрел на меня прямо, без вызова, но и без тени сомнения. — Кормилица это, командир. Без неё нам зимой конец. Молоко, телок по весне… Это не корова. Это жизнь цельная.

За его спиной молодая баба — та, что таскала воду шустрее всех, с двумя пацанятами, цеплявшимися за подол, прижимала к себе верёвку так, будто её собирались отнять вместе с рукой.

Я выдохнул. Объяснять надо было быстро и так, чтобы дошло.

— Пилип. Корова мычит. Слышно её за версту, особенно ночью, особенно над болотом — там звук как по воде идёт, — я говорил негромко, но жёстко. — По гати она не пройдёт. Жердевый настил под человеком гнётся, а под ней? Провалится на первом же шаге, увязнет, заревёт на всю округу. И след оставит — копыто в грязи как стрелка немцу: туда они пошли. Из-за одной коровы я положу всех. И твоих внуков, и вон тех пацанов.

Баба с детьми всхлипнула. Пилип молчал, желваки ходили под бородой. Он не был дурак, он всё понимал, но понимать и принять — разные вещи. Для хозяина бросить кормилицу было всё равно, что отрубить себе руку и пойти дальше.

— А чем я их кормить буду? — глухо спросил он, кивнув на колонну. — Болото лебедой не накормит. У бабы вон молоко в груди перегорело со страху, — он мотнул головой на молодую. — Дитё чем поить?

И вот тут он был по-своему прав. Не зря же я этого мужика зауважал ещё в первую встречу. Молоко детям, молоко той беременной, Вере, молоко раненым, если кто доживёт, — это было не упрямство хозяина. Это был расчёт. Только расчёт неполный.

— Коз берёте, — сказал я. — Двух. Они малые, тихие, по гати пройдут, тащить можно на руках, если упрутся. Молоко дадут — не как корова, но дадут. А корову…

Я замолчал. Все ждали. И самое мерзкое было в том, что они уже знали, что я скажу.

— Корову доим. Сейчас, всю, до капли. Молоко — детям, беременной и тем, кто в хатах остаётся. А саму оставляете здесь, при Степане и бабках.

— Немцу оставляем, — тихо сказал Пилип. Не спросил. Сказал.

— Немцу, — не стал я врать. — Или волкам. Я не знаю, Пилип. Знаю одно: если она пойдёт с вами, до родни Чука не дойдёт никто.

Молодая баба опустилась на корточки прямо в грязь и завыла — тихо, без слов, уткнувшись лицом в коровий бок. Корова стояла спокойно, жевала, поводила ухом, и от этого её спокойствия мне стало совсем тошно. Пилип смотрел на меня ещё долгую секунду, потом отвернулся и сплюнул — точь-в-точь как Зыков, когда проигрывал спор, но не хотел этого показывать.

— Доите, — бросил он бабам через плечо. — Командир дело говорит.

Подоили быстро, в два подойника и какую-то жестянку. Молоко было тёплое, парное, пахло так, что у меня самого свело живот, я и забыл уже, когда последний раз пил молоко. Старший из пацанов припал к кружке и пил жадно, захлёбываясь, а по подбородку текло, и мать смотрела на это и плакала уже без звука. Подойник отнесли в левую хату — Даше, для Веры и раненых.