Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы. Здание вздрагивало, с потолка сыпалась пыль, а где-то совсем близко кричала женщина.

Потом сверху снова налетел моторный вой. Близко, слишком близко. По улице хлестнула пулемётная очередь: не с земли — с неба. В выбитое окно брызнула кирпичная крошка, где-то снаружи снова закричала женщина.

Следом ударил взрыв. Глухой, тяжёлый, будто город снизу поддели ломом.

Немцы.

Ещё не обязательно на этой улице. Но уже здесь — в небе, в дыму, в каждом новом ударе.

Я знал, что будет дальше. Не до деталей, нет. Но достаточно: Гродно падёт быстро. Потом будут оккупация, расстрелы, облавы, партизаны, лес, болота и голод. В учебниках это было строками. В документальных фильмах — чужими голосами. А сейчас это пахло дымом, горячей пылью и кровью из разбитой губы.

И где-то там, на улице Тельмана, в доме семнадцать, была девятилетняя Зося.

Сестра. Не моя. Или моя⁈

— Так…

Не с первого раза, но всё же получилось устоять на ногах. Голова гудела, в ушах звенело, а левое плечо предательски ныло. Видимо, ушиб… когда Станислав падал. Отряхнулся, потёр лицо и направился к выходу — к пролому в стене, где был свет… был дым… и где шла война.

Улица была адом.

Горящие дома — справа, слева, в конце переулка. Чёрный дым столбом, и в нём — искры, клочья чего-то, обгоревшие куски. Увиденное сильно давило на мозги: я опять вспомнил Чечню и от души выругался. Причём чужим голосом — мальчишеским, без хрипотцы и жёсткости в голосе!

Затем обратил внимание на женщину, которая бежала по мостовой. Она была без обуви, с ребёнком на руках. Вслед за ней бежал мужчина в военной форме и с винтовкой. Он оглядывался, что-то кричал, но что именно — я не слышал. Ибо стоял такой гул…

Через пару секунд мимо проехал грузовик-полуторка, в его кузове были гражданские. Кто сидел, кто держался за крышу кабины.

Я знал, что они ехали на восток. Все ехали на восток. К Минску. К Смоленску. Подальше отсюда, подальше от войны.

И тут снова прозвучал взрыв — на сей раз ещё ближе, где-то за домами. Стена вздрогнула, посыпалась штукатурка. Я машинально пригнулся и следом выпрямился.

Голова разболелась ещё сильнее…

Неожиданно пришло осознание, что я… точнее, что Станислав не знает, что делать дальше. Он не знает, как прятаться, он не знает, что нужно бежать, что нельзя стоять на месте.

И одновременно я знал, что я хочу жить. Я понимал, что нужно вернуться в чужой дом…

«Улица Тельмана. Дом семнадцать. Калитка, сени, печь. Мне нужно туда… зачем? Не знаю».