— Сестричка… — прошептал он. — Не уходи… посиди со мной… немного…

— Конечно, — тихо ответила она, снова смачивая ему губы. — Я здесь. Я с тобой.

Боец прикрыл глаза, отдышался. А потом, словно это облегчение развязало ему язык, заговорил. Тихо, толчками, между вдохами:

— Немцы… на восток ушли… колонной… там, — он едва качнул головой. — А на юг… через болото… гать старая есть… по ней уходить надо… не по дороге…

— Тихо, тихо, не трать силы, — Даша вновь поднесла тряпицу к его губам.

Но он уже сказал, что хотел. Грудь его заходила реже, прерывистее. Через минуту дыхание затихло совсем. Грудь дёрнулась в последний раз и замерла. Выдох вышел длинным, с присвистом, и наступила тишина.

Даша всё ещё держала его руку, будто надеясь почувствовать слабый пульс. Я молча положил ладонь ей на спину. Над полем боя повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Девушка заплакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и медленно потянулась, чтобы закрыть мертвецу глаза.

Ганна, которая стояла сзади нас и молчала, вдруг подошла к Даше и опустила руку ей на плечо. Она смотрела на убитого солдата, на его разорванную гимнастёрку, и её кулаки продолжали сжиматься.

Петька стоял в стороне, вжав голову в плечи, прижимая к себе мешок с Мурзиком и сухарями. Гена старался не смотреть на труп.

Я молча наблюдал за ними, оценивая состояние своей команды. Понимал, к чему всё идёт…

Похороны.

Только вот похоронить этого бойца — значит потерять драгоценное время. Выкопать могилу в этой земле — минимум час. А если немцы пойдут следом?

Но и оставить тело на дороге было бесчеловечно…

«Твою же мать… и что делать?»

Ганна заговорила первой. Она подняла голову, повернулась ко мне и прошептала:

— Мы должны похоронить его… И остальных. Ты посмотри, посмотри, сколько здесь полегло!

Даша, всё ещё размазывая слёзы и грязь по лицу, кивнула.

— Да… хотя бы всех в одну могилу… Мы не можем их вот так… бросить…

Да, не можем, но выбора другого у нас просто не было! Понимая, что я должен сказать правильные вещи, вздохнул и начал:

— У нас нет времени. Если немец идёт следом, мы тоже умрём. И какую пользу мы принесём нашей Родине? А? Я понимаю, как это звучит, но солдат умер, ему уже плевать, похороним мы его или нет. А мы — должны жить! Понимаете? Мы должны принести пользу.

— Как ты можешь так говорить⁈ — вскинулась Даша, но сил на истерику у неё не осталось. Только пустая обида.

И тут где-то далеко, на западе, в небе зародился тягучий гул. Низкий, ноющий, ни с чем не спутаешь. Самолёты. Я задрал голову и среди серых облаков разглядел их: горстка тёмных точек ползла высоко над лесом. Шли стороной, не к нам, но звук этот будто придавил всех к земле. Петька тоже вскинул лицо к небу, Гена напрягся, а Даша осеклась на полуслове.