Даша подошла ко мне, опустилась на колени. Помолчала, подняла голову и посмотрела на меня. Я был уверен, что она спросит: «Зачем ты это сделал?», — но нет. Вместо этого она прошептала:

— Тебе бы найти что-то сухое… ты весь синий!

Петя стоял чуть поодаль, прижимая к себе мешок с Мурзиком. Кот мяукнул, и этот звук показался мне до нелепого обыденным посреди всей этой смерти. Мальчик смотрел на тела немцев, на кровь и вскоре его вырвало.

Когда, наконец, до меня дошло, что нужно раздеть фрицев и переодеться в сухое, я встал. Покачиваясь, направился к унтеру и на миг застопорился у «шлагбаума». Там стояла Ганна, всё ещё сжимая в руках берданку. Её взгляд был прикован к унтеру. Не знаю, о чём именно она думала, но вскоре её отпустило. Она повернулась и заговорила:

— Я… я думала, что они тебя увидели, — прошептала она. — Если бы всё сложилось иначе…

— Что сделано, то сделано, — тихо сказал я. — Но нам повезло. Очень повезло.

Сидоров тем временем обыскивал немцев. Он стянул с одного подсумки, проверил карманы. Потом поднял МП-40, осмотрел, передёрнул затвор.

— Патроны есть, — сказал он, не глядя на нас. — Что дальше?

— Берём всё, что может пригодиться, — я кивнул на оружие, подсумки. — Патроны, еду, если есть. И уходим, пока не пришла смена. Но сначала я переоденусь. А то помру от пневмонии.

Ефрейтор коротко кивнул и пошёл искать одежду.

Даша в это время помогла мне снять телогрейку, ибо мои пальцы не слушались.

— Стой смирно, — шепнула Даша, начиная растирать мою кожу на груди. — Сейчас согреешься.

Я кивнул, не в силах даже слова выговорить. Зубы стучали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся.

Сидоров раздел одного из фрицев. Стянул с рядового нательное бельё, а затем с удивлением вытряхнул из сапог шерстяные носки с подшитой подошвой — портянок у фрицев не оказалось. Нашёл сапоги моего размера.

Нательное бельё оказалось чуть великовато, но зато оно было сухим! Даша снова помогла мне — на этот раз с носками и сапогами. И пока я переодевался, Сидоров продолжал собирать трофеи.

— Гена, — окликнул я, натягивая сухую рубаху. — Мундиры тоже сними. С унтера и вон с того, что покрупнее.

Сидоров замер с подсумком в руках.

— Стас, ты сдурел? В немецком тряпье нас же свои первыми и положат, спрашивать не станут.

— Может, и положат, — я кивнул на убитых. — А может, оно нам жизнь спасёт. Сворачивай. Пригодится.

Он сплюнул, но спорить не стал. Стянул с унтера серо-зелёный китель, потом мундир с рослого рядового, свернул и сунул в вещмешок. Туда же отправились фуражка и ремни.

Когда меня перестало трясти и я ровно стоял на ногах, вернулся ефрейтор.