— Бывает, — сказал Илья.
— Бывает. Я и говорю — бывает. Но ты слушай. Её в больницу, а она рассказывает. Что жила, говорит, в деревне. С людьми. Люди, говорит, бородатые, в домотканом, по-нашему говорят, но как-то не по-нашему. Кормили её. Пирогами какими-то. И колокола, говорит, всё время звонили. Как туман — так звонят.
— Переохлаждение, — сказал Илья.
— Переохлаждение, ёлки-моталки, — согласился Ступа. — Я так ему и сказал. А он говорит: да, переохлаждение. А пироги? А платок не её? Платок, говорит, домотканый, такие лет сто никто не ткёт. В музее смотрели — старинный. Новый, но старинный.
— Купила на ярмарке. Ярмарки ремёсел. Их полно.
— В ночной рубашке, — сказал Ступа, — на двадцать шестой день. На ярмарке ремёсел.
Илья отпил травяного с коньяком. Коньяка было больше, чем трав.
— Лёш, — сказал он. — Ты сколько лет в отряде?
— Двенадцать.
— И сколько ты таких историй слышал?
— Ну… Штук пять. Шесть.
— И сколько видел?
— Ни одной.
— Вот.
— Что «вот»? Что «вот», Зима? Я и Эверест не видел, а он есть.
— Эверест на карте есть, — сказал Илья. — Покажи мне на карте бородатых в домотканом.
— Они, может, на другой карте.
Илья засмеялся — первый раз за день — и закашлялся. Ступа постучал его по спине так, что потемнело в глазах.
— Курить бросай, — сказал Ступа.
— Брошу. Мальчика найдём и брошу.
— Ты это говорил, когда бабку под Бологим искали.
— Нашли же. А я не бросил. Значит, долг за мной.
Подъехала «газель», ребята стали выгружать сирену — тяжёлую, с аккумулятором, похожую на граммофонную трубу, выкрашенную в жёлтое. Ступа, крякнув, пошёл помогать.
Через сорок минут сирена завыла с водокачки — сначала низко, потом выше, на одной надсадной ноте, — и звук уходил над лесом за огородами куда-то очень далеко. Потом она замолчала. Стало слышно, как с крыши клуба капает вода.
Пять минут, подумал он. Через пять минут опять.
Он посмотрел на часы, засёк, и через пять минут сирена завыла опять.
***
Без десяти двенадцать в клуб пришёл рыбак.
Илья сидел над картой. Он поспал полчаса на матах за сценой, где кто-то храпел так ровно, что можно было сверять часы, потом встал и вернулся к карте: над ней было спокойнее. Ребята у ноутбука спали сидя. Сирена за окном выла, молчала и снова выла.
Рыбак был маленький, в ватнике и болотных сапогах, подвёрнутых у колена, и пахло от него рыбой и табаком. Кепку он снял и держал обеими руками.
— Вы тут главный? — спросил он.
— Я, — сказал Илья. — Зимин. Вы садитесь.
— Не, я постою. Сапунов я. Николай. С того конца, у моста живу. Я это… я на Вязовом мху был. Сети у меня там. Ну, не сети, верши. На озерке, за гатью.