Он отпил чаю из термоса. Чай был холодный и пах пластиком.
Телефон в кармане зажужжал. Илья достал его, не глядя, готовый сказать «штаб, слушаю», и увидел на экране: «Варя».
Варя не звонила с мая. В мае у него был день рождения, и она позвонила ровно в девять, как по будильнику: «С днём рождения, пап, здоровья». — «Спасибо, Варюш». — «Как ты?» — «Нормально, работаю». Помолчали, и она сказала: «Ну ладно, у меня совещание». Минута двенадцать секунд. Он почему-то запомнил.
Телефон жужжал.
Он мог взять. Сказать: «Варя, я в Кашине, мальчик, пятые сутки». Она бы спросила: «Сколько лет? Что собака?» Она сама когда-то стояла у такого же капота — в шестнадцать лет, с косой, в куртке на два размера больше. И, может быть, это был бы первый за три года разговор длиннее минуты двенадцати секунд.
А может быть, она звонит сказать что-то, что надо слушать сидя. Не между двумя докладами с квадратов.
Телефон замолчал. Илья открыл сообщения и написал: «На поиске, потом». Подумал, добавить ли что-нибудь. «Целую». «Перезвоню». Не добавил. Нажал «отправить». Сообщение ушло, и под ним появились две серые галочки, а потом — две синие. Ответа не было.
— Илья Андреич, — позвали от ноутбука, — Вологда на связи.
— Иду.
***
К семи стемнело. Группы вернулись все. Ступа вернулся последним, грязный по пояс, и Герда за ним — тоже грязная, но довольная: собака не знает, что ничего не нашла, она знает, что работала.
— Ни-че-го, — сказал Ступа, садясь на крыльцо клуба. — Там кабан ходит, всё перетоптано. Я ей: Гердочка, ну ищи. А она на меня как на дурака. Чего, говорит, ищи? Тут всё пахнет.
Он достал армейский термос и налил в крышку. Пахло травами и, кажется, коньяком.
— Будешь?
— Буду, — сказал Илья.
Они сидели на крыльце. Над Кашином стоял туман, ещё не густой, как будто кто-то начал его стелить и бросил. Где-то лаяла собака, и Герда поворачивала на лай ухо, но не голову.
— Сирену поставим? — спросил Ступа.
— Поставим. Ребята уже везут. На водокачку, на самый верх. Каждые пять минут.
— Он если прячется — то от сирены ещё дальше залезет.
— Может быть. А может, выйдет. Пять дней одному — надоедает. А тут сирена — значит, ищут. Значит, кто-то ещё помнит.
— Это ты так думаешь. А он, может, думает: значит, ещё злые.
Илья не ответил. Он думал про шкаф с куртками.
Ступа отхлебнул из крышки и вытер бороду.
— Знаешь, — сказал он, — мне в позапрошлом году мужик один рассказывал. Из костромских, поисковик. Там бабку искали. Двадцать шесть дней. Двадцать шесть! Сентябрь, октябрь, заморозки уже. Все свернулись, родня поминки собиралась справлять. И вдруг выходит. Сама. На дорогу. Живая. В ночной рубашке, в калошах, в платке каком-то не своём. Худая, конечно, но живая.