Лицо было мокрым от слёз — прозрачных, как вода, стекающих по бледным щекам, капающих с подбородка. Глаза красные, опухшие, но светящиеся изнутри ещё ярче, почти болезненно.

Бледно-голубые радужки смотрели на меня, и в них читалась такая глубокая, всепоглощающая боль, что сердце сжалось физически.

— Как ты докажешь, что ты реальная? — прошептал он, и губы дрожали, еле формировали слова. — Как мне поверить? Сколько раз я создавал иллюзии, которые обещали спасение, обещали, что всё изменится. Сколько раз верил, надеялся, открывался…

Голос сорвался на всхлипе.

— Только чтобы снова проснуться в этом кошмаре. Снова и снова. Цикл не прекращается. Никогда.

Слёзы текли сильнее.

— Как мне поверить, что это не очередная грёза, которую я создал, чтобы не сойти с ума окончательно? Что ты не исчезнешь, как только я открою глаза?

Он поднялся медленно, встал, покачиваясь.

Протянул руку, помогая мне подняться.

Когда я встала, он не отпустил мою руку сразу. Держал крепко, холодные пальцы сжимали мои, дрожали.

— Хорошо, — прошептал он, и в голосе прозвучало решение, хрупкое, как стекло. — Докажи мне. Последний раз. Окончательно.

— Как?

Он шагнул ближе, сократив расстояние.

Свободная рука поднялась, пальцы легли на мою щеку — холодные, но удивительно нежные, осторожные.

— Поцелуй меня.

Я замерла.

— Что?

— Поцелуй, — повторил он, и голова наклонилась чуть вбок, волосы скользнули по плечу водопадом.

Глаза смотрели прямо в мои — близко, так близко.

— Мои грёзы никогда не целуют меня первыми. Никогда. Они ждут, пока я начну. Они пассивны, покорны. Они существуют, чтобы удовлетворять мои желания, а не свои собственные.

Он наклонился ближе, губы оказались в миллиметре от моих.

Я чувствовала холод его дыхания — призрачный, но ощутимый — на своих губах.

— Но если ты реальная… у тебя есть воля. Выбор. Собственные желания, не продиктованные мной

Между бровей залегла складка, глаза стали умоляющими.

— Так докажи. Поцелуй меня. Сделай выбор по своей воле. Вытащи меня из этого кошмара.

Я смотрела в эти бледно-голубые глаза, такие близкие, такие полные боли, надежды и отчаяния.

Секунда тишины.

Две.

И вдруг его выражение изменилось.

Боль отступила. Отчаяние исчезло.

Губы изогнулись в той игривой, циничной улыбке, что была в начале.

Маска вернулась.

— Ну же, — протянул он, и голос стал легче, насмешливее. — Не стесняйся. Это же просто сон. Один маленький поцелуй, чтобы разбудить бедного, несчастного бога.

Он вытянул губы, наклонился ещё ближе — движение было гротескным, почти комичным, издевательским над собственной просьбой.