Затем он проклял что-то на древнем языке — тихо, почти нежно — и наконец приблизился. Сел на край кровати осторожно, словно боясь спугнуть раненое животное.

Его рука легла на моё плечо — тяжёлая, тёплая, неожиданно успокаивающая.

— Плакать не стыдно, — произнёс он тихо. — Даже последним из рода убийц богов позволено горевать.

Я плакала, пока слёзы не иссякли, оставив лишь пустоту и странное, хрупкое спокойствие. Орион не двигался, терпеливый как вечность, которую прожил. Его присутствие было якорем — молчаливым напоминанием, что я не одна.

— Лучше? — спросил он наконец, когда моё дыхание выровнялось.

— Не знаю, — честно ответила я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Но… спасибо. За то, что не ушёл.

— Не мог уйти, — напомнил он с тенью прежней насмешки. — Десять шагов, помнишь?

Но слова прозвучали мягче, чем обычно. Почти… дружелюбно?

Я посмотрела на него — на чёткий профиль, освещённый луной, на влажные тёмные волосы, на руку, всё ещё покоящуюся на моём плече. В этом свете он не казался богом войны. Скорее… просто мужчиной. Усталым. Понимающим.

— Тебе снятся кошмары? — спросила я тихо. — О заточении?

Пауза затянулась так надолго, что я решила, будто он не ответит. Потом:

— Каждый раз, когда закрываю глаза.

Простота признания ударила сильнее любых подробностей.

— Полторы тысячи лет в одиночестве, — продолжал он, глядя в окно. — Знаешь, что самое худшее? Не боль. Не бессилие. А осознание, что никто не придёт. Что ты забыт миром, который когда-то знал твоё имя.

Его рука дрогнула на моём плече — едва заметно, но я почувствовала.

— Так что да, маленькая звезда. Мне снятся кошмары. И в каждом из них я всё ещё там, в темнице. А свобода — лишь очередная иллюзия, насланная безумием.

Импульс был сильнее разума. Я накрыла его руку своей — просто прикосновение, утешение. Его кожа была горячей под моими пальцами.

— Это не иллюзия, — сказала я твёрдо. — Ты здесь. Ты свободен. Ну, почти, — добавила слабую попытку шутки.

Орион посмотрел на наши соединённые руки. Что-то мелькнуло в золотых глазах — удивление? Благодарность? Что-то более тёмное и сложное?

— Почти, — эхом повторил он, и в слове было столько горечи, что я почувствовала укол вины.

Долгая тишина. Мы сидели так, не двигаясь, соединённые простым прикосновением. В комнате было тихо, только далёкое уханье ночной птицы за окном нарушало покой.

Его свободная рука поднялась — медленно, неуверенно, словно он сам не понимал, что делает. Пальцы коснулись моей щеки, и я замерла, не смея дышать.

— Астра, — прошептал он, и в его голосе было что-то сырое, незащищённое. — Не смотри на меня так.