Динамики глухо зашипели, проглатывая магнитную ленту, а затем гараж разорвал хлесткий, грязный аккорд акустической гитары. И следом ударил голос. Первобытный, рычащий, прокуренный до самого основания, пропитанный асфальтом и дешевым алкоголем вокал Константина Ступина.

Ступа пел так, словно выплевывал куски собственной души на сырой тротуар. В этом звуке не было ни капли корпоративного лоска, ни грамма синтетической фальши. Только чистая, неприкрытая, звенящая боль и ярость. Идеальный, первозданный саундтрек для воскрешения мертвецов.

Двадцать Восьмой подошел к остову своей Ласточки, натягивая защитные очки.

Под аккомпанемент хриплого надрыва из динамиков он взял в руки шлифовальную машинку. Визг абразивного диска, яростно вгрызающегося в металл, слился с акустическим боем гитары в единую, оглушительную симфонию разрушения и созидания.

Сноп ослепительных искр окатил его тяжелые ботинки. Парень методично, миллиметр за миллиметром, зачищал свежие сварочные швы на новых задних крыльях «Барракуды». Под его уверенными руками грубый, шершавый металл обретал плавные, хищные формы. Он работал на одних инстинктах, позволяя телу двигаться в ритме рваных аккордов, отсекая всё лишнее, как скульптор, отсекающий куски от мраморной глыбы.

«Смерть, как и жизнь, не имеет значения…» — хрипел магнитофон, перекрывая визг болгарки.

— Золотые слова, Костя, — сквозь зубы процедил Двадцать Восьмой, выключая инструмент и сдувая горячую металлическую стружку с идеального шва.

Отложив болгарку, он взял банку с кислотным грунтом и тяжелый краскопульт. Воздух мгновенно наполнился едким, резким запахом химии. Мститель плавно, с грацией хищника, двигался вдоль кузова, нанося ровный, матовый слой защиты на обнаженную сталь. Ржавый скелет на глазах превращался в монолитную, готовую к перерождению конструкцию.

С каждой зачищенной деталью, с каждым новым слоем грунтовки Ласточка оживала. Она словно впитывала в себя ярость своего хозяина, этот надрывный голос из колонок и тяжелую ауру полутемного гаража. Это больше не был просто автомобиль. Это был снаряд огромного калибра, который Двадцать Восьмой кропотливо вытачивал для единственного, фатального выстрела прямо в сердце Корпорации.

Где-то там, в стерильной и сияющей башне, шкала заражения продолжала свой невидимый, но неумолимый рост. А здесь, в пропахшем растворителем боксе, под рычание Ступы рождался зверь из стали. Время безоговорочно работало на пришельца. И с каждым вкрученным болтом, с каждой каплей нанитов в крови телекинетика, песочные часы Корпорации стремительно пустели.