Бар снова наполнился гулом, но тональность изменилась. Теперь каждый бродяга в «Топке» знал: власть на станции переменилась. И новый теневой король этой подземной империи предпочитал носить белый кожаный плащ.

Тишина уцелевшего довоенного пентхауса давила на барабанные перепонки. За замерзшими панорамными окнами кружила вечная радиоактивная метель, а внутри просторной гостиной царил хаос.

Двадцать Восьмой тяжело дышал, опираясь руками о крышку старинного рояля. С лица капал пот, смешиваясь с серой пылью.

Очередная попытка прорвать ткань реальности окончилась жалким прыжком из одного угла комнаты в другой. Пространство упрямо отказывалось выпускать своего пленника за пределы этой вымороженной вселенной.

Ярость закипала в венах, отравляя кровь похлеще местного спирта. Скиталец с ревом ударил кулаком по клавишам. Диссонирующий, болезненный аккорд разорвал тишину.

— Давай же, открывайся! — прорычал авантюрист в пустоту, концентрируя всю свою злость в один мысленный импульс.

Хлопок. И снова лишь перемещение на пару метров, к массивному книжному шкафу.

Гнев сменился горьким, разъедающим душу разочарованием. Брюнет медленно сполз по стене, обхватив голову руками. В памяти раз за разом вспыхивала одна и та же кошмарная картина: обугленный Пятый, щелчок пальцев, и Лера, рассыпающаяся серым пеплом на дорогой паркет. Та чудовищная, разрывающая на куски боль смогла пробить брешь между мирами. Но теперь, как бы юноша ни старался вызвать в себе ту же степень отчаяния, барьер стоял намертво.

Начался торг. Жалкий, бесполезный диалог с глухим мирозданием.

«Всего один скачок. Дай мне вернуться на минуту. Я просто выжгу этот корпоративный муравейник. Сотру их в порошок и вернусь обратно в снег. Я согласен на радиацию, на мутантов, на этот вечный холод, только дай мне отомстить!»

Но мироздание молчало.

Парень откинул голову на холодные обои и закрыл глаза. Злость выжигала энергию, не давая ничего взамен. Это был тупик.

И тогда, в звенящей тишине уставшего разума, сквозь пепел и кровь пробилось другое воспоминание.

Запах свежемолотого кофе. Яркое утреннее солнце, заливающее лофт Боба. Смешинки в синих глазах кофейной феи, когда она шутила над его манерой вождения. Ощущение абсолютной, кристально чистой свободы, когда ревущая «Барракуда» летела по ночному проспекту. Тепло ее рук на его плечах.

Это не была боль потери. Это был свет того, что он успел обрести. Яркая, спокойная и бесконечно теплая эмоция. Ощущениедома .

Двадцать Восьмой перестал бороться со стеной. Он просто представил ту сторону, потянувшись к ней не сжатым кулаком, а открытой ладонью. Использовал светлую память как маяк в абсолютной темноте.