Он сделал паузу, затянулся папиросой и затушил окурок в пепельнице.

— И что потом? — заинтересованно спросил капитан Ким.

— А потом — неожиданно для него — мы возвращаем в землянку нашего героя-артиллериста.

— Меня? — переспросил я.

— Именно, — кивнул комиссар. — Ведь ты точно так же не принадлежал к вышедшей из окружения группе старшины Дорохова. То есть, ты пребывал в точно таком же положении, как и он сам.

— Пока еще не понимаю… — мотнул я головой.

— Разъясняю, — спокойно ответил батальонный комиссар, прикурив очередную папиросу. — Курите, товарищи, — указал он на полупустую пачку всё того же «Дюбека».

Мы с Кимом тоже закурили, а через минуту к нам присоединился и полковой комиссар. Воздух в блиндаже наполнился дымом, хоть топор вешай.

— Итак, мы возвращаем тебя в камеру, — продолжил Фёдор Игнатьевич, — в несколько некондиционном виде… — Он снова затянулся. —. Избитого и полуживого…

Майор Скрипка подался вперед:

— Егор Фомич, что-то не нравится мне твоя затея! Что вы задумали?

— А задумали мы, Григорий Гордеевич, вот что… — батальонный комиссар отложил папиросу и посмотрел на меня. — Твой старший сержант, кстати, меня на эту мысль натолкнул. Сиротинин, ты-то понимаешь, о чем я говорю?

Конечно я понял. И, надо сказать, идея мне понравилась. Она была простой и лежала прямо на поверхности, но одновременно гениальная в своей простоте. Классическая схема.

— Понимаю, товарищ батальонный комиссар, — кивнул я. — Вы хотите использовать меня как подсадную утку.

— Именно, — особист кивнул в ответ и обернулся к своему коллеге. — Я же говорил, что паренек сообразительный — именно то, что нам и нужно. Итак, абверовец сейчас сидит, ждет допроса и мается неведением. А мы ему вместо допроса подкидываем тебя — избитого, полумертвого, с разбитым лицом. И ты ему рассказываешь, что тебя весь день «ломали», пытаясь сделать перебежчиком, предателем и диверсантом. Что выбивали это признание из тебя всеми возможными способами. И им… то есть нам — всё равно, предатель ты на самом деле или нет… Им главное отчитаться перед командованием, сколько диверсантов выявили и поставили к стенке. И что ты, Сиротинин на эту роль подходишь идеально.

Комиссар снова затянулся папиросой.

— И вот тут, товарищи, начинается самое интересное: агент вражеской разведки видит перед собой не дознавателя, а своего — в каком-то роде — собрата по несчастью. Ведь следом придут и за ним. А если дознавателям нет разницы в том, диверсант ты или нет… Это должно подстегнуть вражеского агента к какому-либо действию.

Комиссар посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый холодный расчет.