— Андрюша, — говорит она мне, — шёл бы ты на улице поиграл!

— Молодой человек, вам плохо? — услышал я встревоженный голос.

Открыл глаза и обнаружил, что сижу на скамейке рядом с рюкзаком, полным кабачков. Надо мной склонилась испуганная женщина.

— Вам плохо? — повторила она. — Может, врача позвать? Здесь, на вокзале есть медпункт, они могут вызвать «Скорую».

По лицу женщины было видно, что она уже и не рада, что попросила меня помочь. Наверняка подумала, что я надорвался под грузом её кабачков.

Я помотал головой.

— Спасибо, не нужно. Всё в порядке. Я немного посижу, и всё пройдёт.

— Вы уверены? — переспросила женщина.

— Да, уверен.

Чтобы убедить её, я поднялся на ноги. Это далось мне с трудом. Но я пересёк сквер, повернул за угол вокзала и медленно пересёк площадь. Здесь находилась пустая стоянка такси.

На стоянке были две лавочки без спинок. Я опустился на одну из них.

Андрюша.

Так назвала меня бабушка. Значит...

Значит, я только что вспомнил эпизод из своего детства. Из детства того человека, которым являюсь сейчас.

Как же сложно-то...

Рядом остановилась бежевая «Волга» с зелёным огоньком. Пожилой таксист с гладко зачёсанными назад седыми волосами опустил боковое стекло.

— Куда едем?

Я помотал головой.

— Никуда, спасибо.

Поднялся на ноги и пошёл в сторону продуктового магазина.

В Волхов за продуктами я поехал не только потому, что собирался повидать родных. Мне хотелось отложить объяснение с Лидой.

Ситуация складывалась неоднозначная.

Лида мне нравилась. Она была очень славной девушкой — тихой, спокойной, уютной. Нам было хорошо вместе — ну, по крайней мере, мне так казалось. Она ничего не требовала, казалось, ей просто нравится бывать со мной.

Но при мысли о Лиде сердце у меня билось абсолютно спокойно. Не захватывало дух, за спиной не вырастали крылья.

Мы встречались, как это свойственно молодым людям, не связанным семьёй и обязательствами. Но завязывать скоропалительные отношения я не собирался.

Именно об этом и надо было поговорить. Я понимал, что этот разговор, скорее всего, закончится расставанием. Но откладывал его не из трусости, а из желания подобрать слова, чтобы не обидеть Лиду.

Да и Фёдор Игнатьевич подталкивал меня к тому, чтобы принять решение. Прямо он ничего не говорил — вмешиваться в деликатные отношения было совсем не в его характере. Но однажды, зайдя ко мне вечером в гости, председатель как бы невзначай рассказал случай из своей жизни.

— Такая история вышла, Андрей Иваныч — и смех, и грех, — посмеивался он, пыхтя папиросой на завалинке.

— Я тогда только с войны вернулся. В деревне всего два дома уцелело, бабы с детишками в землянках да сараях жили. А мужиков и вовсе не было. Трое нас только и вернулось — я, да Василий Ильич покойный, да старик Худояров. Из пепла деревню поднимали, вот как было...