Она протянула руку.

Я стащил с ног сапоги и поставил их в угол узкой прихожей.

— Ну, как? Устроился на новом месте? Обещал позвонить, как доберёшься.

Телефон стоял на тумбочке в прихожей — громоздкий аппарат цвета слоновой кости с диском для набора номеров. Когда нам звонили, он трезвонил так, что с непривычки можно было получить сердечный приступ.

Над телефоном висело зеркало. А справа от зеркала обои были сплошь исписаны номерами. И даже огрызок карандаша лежал рядом с аппаратом.

— Устроился, — хриплым голосом ответил я.

Лицо мамы стало озабоченным.

— Ты не простыл там, в своей Черёмуховке? А что это у тебя на лбу?

Она протянула руку.

Нужно было решиться, и я решился. Самые важные вещи лучше узнавать сразу.

— Это ерунда. В машине ударился. Мам... дай водички попить!

И замер в ожидании ответа.

— Сейчас, Андрюша!

Мама повернулась и ушла на кухню.

А из меня словно разом выдернули все кости. Ноги задрожали. Что-то мокрое и горячее поползло по щеке. Рюкзак невыносимо давил на плечи. Ещё немного — и я упал бы, рухнул на знакомый дощатый пол прихожей.

Но я прислонился к стене и устоял на ногах. По-детски шмыгнул носом, вытер щеку рукавом и скинул с плеч рюкзак.

Мама вернулась с кружкой. С моей кружкой. У нас с сестрой были такие. Моя снаружи — салатного цвета, а у Оли — розовая. Не знаю, где мама их купила. А может, кто-то подарил.

Я выпил воды, и сразу стало легче. Вернул кружку маме.

— Спасибо, мам!

— Ну, иди, мой руки! — улыбнулась она. — И буду вас кормить. Ты когда в последний раз ел нормально?

Обрывки информации стали постепенно доходить до меня через шум в голове. Значит, родители знают про мою практику в Черёмуховке.

Я прошёл в ванную, выкрашенную внутри голубой эмалью. Намыливая руки, продолжал размышлять.

Домой я не заезжал. Если бы заезжал — мама наверняка положила бы мне с собой домашней еды. И посуду какую-нибудь дала бы.

Значит, в Черёмуховку я поехал прямо из Ленинграда. А родителям перед этим позвонил.

Ничего этого я не помнил. Просто пришёл к логичным выводам. Но отсутствие памяти пугало не на шутку.

Я помнил только то, что пережил в своей прошлой жизни. Но жизнь Андрея оставалась для меня загадкой.

Я закрыл воду. Выпрямляясь, треснулся головой о заслонку на трубе титана. Труба угрожающе заскрежетала.

Чёрт, больно!

Потёр ушибленный затылок, вытер руки, мимоходом глянув на своё отражение в зеркальной дверце настенного шкафчика. Ссадина на лбу почти зажила, но жёлто-лиловые разводы вокруг неё ещё не прошли.

— Андрей, еда остывает! — крикнула из кухни мама.

— Иду! — отозвался я.