Мама тихонько клевала носом. Она всегда ложилась рано и рано вставала, чтобы приготовить завтрак.

Всё было как раньше, в счастливом детстве. И всё же, я ничего не понимал.

Кто я?

Получается — старший брат самого себя?

Чертовщина какая-то!

Но я в своём доме. Рядом сидят мои родители, за окном — прекрасное время юности. И всё так хорошо, как бывает только в ярком и несбыточном сне.

За что мне выпал этот шанс?

Вернее, так — для чего?

Что я должен сделать, чего не сумел в прошлой жизни?

— Андрюша, ты когда уезжаешь? — спросила мама.

Я задумался.

Очень хотелось остаться подольше. Мелькнула сумасшедшая мысль уговорить родителей взять выходной день и провести его вместе. Можно было бы сходить на реку, или в парк.

Но я знал, что они не поймут этого порыва. Это для меня всё случившееся — невероятное чудо, великолепный божий промысел.

А для них — обычная жизнь. Начало рабочей недели. Старший сын приехал в гости на денёк — вот и хорошо. Но брать из-за этого выходной?

— Завтра утром, мама, — ответил я. — Автобусом в четыре сорок.

— Так рано? — удивилась она.

— Мне в Киселёво на свой автобус надо пересесть.

— Ложился бы спать тогда. Я тебе здесь постелю, на диване. Или на Серёжкиной кровати поспишь?

На Серёжкиной? То есть, на своей?

Я на мгновение ощутил странную и абсолютно глупую ревность. И чтобы перебороть её, ответил:

— Посплю на диване, ладно?

На самом деле, я почти не спал. Временами проваливался в дрёму, потом выныривал из неё. Лежал, слушая, как привычно тикают на стене часы, как проезжают по улице редкие-редкие машины.

И вспоминал, вспоминал, вспоминал...

Я слышал, как отец ночью вышел на кухню. Раздался резкий треск спичечной головки о коробок, затем в комнату потянуло запахом табачного дыма.

Три года, подумал я. У меня есть три года, за которые я должен что-то предпринять. Иначе всё бессмысленно.

Под утро я снова окунулся в сон. Резкий звонок будильника заставил кое-как разлепить глаза. Из кухни пахло горячими сырниками.

Я босиком прошлёпал в ванную. Умыл лицо холодной водой.

Тарелка с сырниками уже стояла на столе. Мама мыла сковороду. Я обнял её за плечи.

— Спасибо, мам! Ты совсем не спала?

Она брызнула водой мне в лицо и улыбнулась.

— Ты какой-то сам не свой, Андрюшка. Уж не влюбился ли в кого? Кушай лучше, пока сырники не остыли.

Влюбился? Да, вдруг понял я. Если сначала я относился к новой жизни настороженно, словно зверь к незнакомому лесу, то теперь влюбился в неё.

Ох, мама! Ты всегда права, даже если не представляешь, о чём говоришь.

Рано утром, подпрыгивая на сиденье дребезжавшего автобуса, я ощутил, что еду из дома домой. Это странное чувство не проходило, а только усиливалось по мере того, как автобус подъезжал к Черёмуховке.