И да, что касается Беллы, моей бойкой смуглянки. Во время ранения я сразу распорядился нести её в погреб при лекарской избе, потому что там, под осадой, было надёжнее всего и всё уже было приготовлено мной и Прохором для работы: свет, вода, инструменты, мох, спирт, стерильные корпии и прочее. Туда тащили всех тяжёлых. После того как Прохор зашил порез, мы решили её пока больше не трогать. Свежую рану лишний раз таскать — только навредить: разойдутся швы, снова пойдёт кровь. Договорились — как станет полегче, перенесём её ко мне в комнату.

Я собрал казаков на плацу ближе к обеду.

Народу было не так много, как хотелось бы — те, кто мог стоять на ногах и не был занят в карауле на руинах. Они стояли хмурые, уставшие, всё ещё не отошедшие от шока потери товарищей и сотника. Их глаза смотрели на меня с немой усталостью и тем самым выражением, которое любой среднестатистический корпоративный сотрудник XXI века видит на утренней летучке утром понедельника: «Ну, чего тебе ещё надо, начальник? Дай похмелиться и умереть спокойно».

Но умирать в мои планы не входило.

Я вышел в центр, стараясь не наступать на пятна, которые ещё не до конца впитались в землю — хотя мы честно подметали плац до этого.

В руках я держал обычное деревянное ведро.

— Казаки! — начал я, стараясь говорить громко, чтобы всем было доходчиво понятно. — Смотрите сюда.

Я перевернул ведро, и на землю шлепнулся влажный, жирный ком рыжей глины. Обычной донской глины, которой у нас за ручьём — «хоть жепой ешь» (как сказал бы легендарный Валера).

Мужики переглянулись. Кто-то сплюнул, кто-то почесал затылок. Бугай, стоявший рядом со мной, насупился, явно не понимая, к чему клонит его командир. Лепить горшки мы вроде не собирались.

Я нагнулся, зачерпнул горсть соломы, валявшейся тут же (остатки развороченной конюшни), и щедро посыпал ею глину. Потом плеснул воды из фляги. И прямо при всех, закатав рукав изодраной рубахи, начал месить эту субстанцию руками.

Чавк-чавк. Звук был непристойный, но деловой и архиважный.

— Что это, Семён? — буркнул кто-то из задних рядов. — Суровые пироги печь собрался?

— Дома строить, — отрезал я, формируя из глиняного теста прямоугольный брусок.

Я выровнял грани ладонью и положил получившийся «кирпич» на обломок доски. Солнце палило нещадно, и глина уже начала подсыхать, меняя цвет с темно-рыжего на белесый.

— Вот вам и стена, — объявил я, вытирая руки о штаны. — Саман. Кирпич-сырец. Глина, солома, вода, солнце. Расходов — ноль. Материал — под ногами. Мы не будем восстанавливать землянки. Мы будем строить крепкие, наземные мазанки. Обложим каркас из жердей этими кирпичами, замажем той же глиной, высушим на солнце — и получим крепость внутри крепости.