Внутри меня шевельнулось что-то неприятное, холодное, ядовитое. Чувство вины. Оно не кричало — оно шептало, прилипчиво и настойчиво: «Ты мог их спасти. Если бы был быстрее. Если бы лучше учил их держать удар. Если бы не рванул тогда на тот фланг, а остался прикрывать их. Это твоя недоработка. Твоя ошибка».

Я стиснул зубы так, что свело челюсть. Человека, у которого дело пошло наперекосяк, можно просто отстранить. Командира, у которого погибли люди, — нет. Его оставляют жить дальше. С этим.

Отдельно, на самой макушке холма, была вырыта могила для Тихона Петровича. Самая глубокая.

Мы подошли и к ней. Я, Бугай, Остап и Максим Трофимович.

Сотник лежал спокойный, с открытым лицом для прощания. На его облике застыло странное выражение — суровая, но какая-то умиротворенная удовлетворенность. Словно он наконец-то довёл дело до конца, поставил последнюю точку и теперь с чистой совестью уходит на покой. Батя знал, что уходит не зря. Он забрал с собой лучшего. Он разменялся ферзя на ферзя, спасая пешек.

Я взялся за край парусины. Грубая ткань скользила между пальцами.

— Прощай, батя, — прошептал я. — Спасибо за науку.

Затем я нащупал за поясом пернач — тот самый, что передал мне Остап. Тяжёлый, холодный, уже ставший своим. Знак власти и долга, который теперь был со мной. С ним мне дальше жить и командовать в этом дурдоме. Посмотрев на сотника, я понял: в последний путь ему нужно положить что-то памятное, что-то своё, личное.

Я достал из-за голенища его старый нож. Простая, сбитая рукоять, заточенная до бритвенной остроты сталь. Он с ним не расставался. Резал им хлеб, строгал палочки, чистил рыбу. Это была часть его руки.

Я опустился на колени у края могилы, поджав ноги под себя и сев на голени. Земля была ещё тёплой от дневной жары. Я наклонился и бережно пустил нож ему на грудь, плашмя, поверх скрещённых рук.

— Тебе пригодится, батя, — тихо сказал я, глядя в его закрытые глаза. — Если и там придётся кого-нибудь строить. А зная тебя — придётся. Наведи там порядок в раю, чтоб ангелы строем ходили и нимбы чистили песком.

После этого я поднялся, стряхнул землю с ладоней, ног и сделал шаг назад.

Рядом стоял Бугай. Огромный, грязный, страшный. Гора мышц, способная ломать хребты голыми руками. А сейчас он плакал. Стоял и рыдал, как ребёнок. Молча. Крупные слезы катились по его распухшему, превращенному в одну сплошную гематому лицу, смывая грязь и кровь, и падали в свежую землю.

Кап… Кап… Кап…

Никто не смотрел на него косо. Никто не ухмылялся. Потому что плакали все. И Максим Трофимович. И даже Остап, этот мрачный кремень, человек дела с жутким рубцом через щеку, отвернулся к закату и яростно тер глаза рукавом изодранного зипуна, делая вид, что туда попала пыль. А пыли-то не было. Ветер стих.