— Пушки взорвали? В лагере врага? — он оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на меня в упор. — Ночью?

— Истинно так, Борис Андреевич.

— Люди, которые были с тобой, вернулись все?

— Да, все живы. Дело сделали без потерь.

Он хмыкнул, отложил письмо. Сцепил пальцы в замок.

— Ладно. Бумага терпит всё. Поглядим, что ты за человек.

Начался допрос.

Нет, это была не беседа. Это был стресс-тест. Вопросы летели в меня, как стрелы, без паузы на раздумья.

— Сколько людей потеряли при осаде невозвратно? Точную цифру!

— Восемьдесят семь.

— Какова численность турок была?

— Изначально около тысячи. Но после нашего подрыва в их стане, железных ежей и рва у острога, к нам подошло несколько сотен.

— Кто командовал рейтарами после ранения фон Визина?

— Карл Иванович и командовал до победного. Ему помогал вахмистр Маттиас.

— Почему Орловский-Блюминг покинул острог?

Я на секунду замялся, подбирая слова.

— Говори как есть! — хлестнул голосом Голицын.

— Испугался за шкуру собственную, боярин. Из-за гнева людского. После боя казаки ему в лицо смотреть не хотели. Если бы не уехал — бунт мог быть.

— А как он себя проявил в осаде? Командовал?

— Не по-атамански. В избе сидел, прятался. Нос платочком вытирал, дабы гарью не дышать.

Голицын откинулся на спинку кресла. В уголках его глаз собрались довольные морщинки. Ему нравилось. Он привык, что ему врут, льстят, изворачиваются, пытаясь угадать, что барин хочет услышать. А я говорил фактами. Сухо. Без прикрас.

— Складно говоришь, есаул, — сказал он, барабаня пальцами по столешнице. — А вот Филипп Карлович совсем другое поёт.

Я напрягся.

— Он в Москве, — продолжил стольник. — Исписал два короба бумаги жалобами. Утверждает, что вы там, на Дону, оскотинились. Что он, герой, лично штурм отбил, саблей махал на стене, а вы ему мешали. Трусили, приказы не исполняли, смуту сеяли.

У меня желваки заходили ходуном. Вот же тварь.

— Брешет он, как сивый мерин, — процедил я сквозь зубы. — Сабли он в руках не держал, кроме как для декора. А про трусость… Пусть на могилы наших ребят посмотрит. Там треть гарнизона легла.

Голицын внимательно следил за моей реакцией. Видел, что меня проняло.

— Знаю, что брешет, — вдруг спокойно сказал он. — Я людей вижу, есаул. Орловский — пустой звук. Фанфарон. Но у него здесь родня, связи. И он умеет пыль в глаза пускать тем, кто пороха не нюхал. Дьяки ему верят, потому что он им понятен. А ты — дикарь степной.

Он встал, подошёл к окну. Вид оттуда открывался на заснеженную Москву.

— Фон Визин за тебя ручается. Карл — честный служака, слов на ветер не бросает. Для меня этого достаточно.